Сын
Ирина Жизневская
... А в жизни всё закольцовано, детка.
Однажды утром возьмёшь рюкзак
и сто тропинок в твоих глазах
поманят прочь из домашней клетки.
Раскрошишь хрупкие миражи, оставишь игры, тусовки в блогах, героев книжных возьмёшь в дорогу и с чистым сердцем ворвёшься в жизнь. Вдохнёшь надежду и мощь в слова, захочешь вечный уклад подправить,
бороться станешь и чегеварить, и мир по-своему обживать.
Впитаешь солнце и лунный свет, подошвы вытопчешь до костяшек – мир любит битых и настоящих, дающих жизни прямой ответ.
Во всём увидишь свои черты, простишь угрюмых, глухих, незрячих, ты станешь крепче, смелее, ярче
в дороге встретив таких, как ты.
Свободной песней наполнишь грудь, откроешь в сердце родство и братство, и жизни истинное богатство – Надежду, Веру, Любовь и Путь.
Простая история
Ирина Жизневская
Она стояла у окна, разгадывая суть предвестий из недосмотренного сна. Стаканчик кофе
цвета мести тревожил пальцы горячо, в душе – сомненья, страхи, споры... Внезапно дрогнуло
плечо, мужской не знавшее опоры. Влюбилась... Это ли беда? О, Боже правый, ты же знала –
спасает мир не красота, а пустота! Она – начало всему, что есть, что быть должно,
что сладится и прошлым будет, зачем искать двойное дно в давно расколотой посуде?
Судьба же любит боевых, а тех, кто жаждет благодати, она с улыбкой бьёт под дых, корёжит
хворями предательств. Что есть, то есть. Легко смотри на прошлое, без сожаленья. Не жди чудес,
сама твори, коль Бог отвлёкся на мгновенье.
...Скользнув рукой по животу, она вздохнула: "Эко дело..." А жизнь врастала в пустоту чудесным
словом "залетела".
В храме
Андрей Козыревъ
Храм, как колодец, тих и тёмен, –
Сосуд, воздетый над землёй
В простор, что страшен и огромен,
Где плещет тьма– живой водой.
И в сумрачном колодце нефа,
Где ходят волны полутьмы,
Мы черпаем любовь из неба -
Мы взяты у небес взаймы.
И тьма волнуется, как море,
Где раздробил себя Господь
На звёзды в сумрачном просторе,
Чтоб сумрак плоти побороть.
В Твоей тиши душе просторно.
Там глубину находит взгляд,
И сквозь меня растёт упорно
Столетий тёмный вертоград.
А рядом – нищие, калеки,
Юродства неувядший цвет.
Осколок Божий в человеке
Сквозь плоть свой источает свет.
В неверном пламени огарков
Темнеют лица стариков,
Праотцев, старцев, патриархов
Из ста колен, из тьмы веков.
Древнее Ноя, Авраама,
Древнее Авелевых стад –
Они от века люди храма,
Лишь ими град земной богат.
И, возносясь под самый купол,
Воздетых рук стоперстый куст,
Что Господа едва нащупал,
Пьет полумрак всей сотней уст.
Но - выше дня, и выше ночи
Безмолвствуешь над Нами Ты,
Ты – сумерек нетленный зодчий,
Пастух вселенской темноты.
Твой дух под куполом витает,
Превыше человечьих троп,
И вещий сумрак возлагает
Свои ладони мне на лоб.
Как тяжело Твоё прощенье,
Быть может, гнева тяжелей.
Но Ты – наш Царь, и Ты – Служенье,
Ты – кровь, Ты – плоть, и Ты – елей.
Ты – голубая вязь страницы,
Ты – тот псалом, что я пою.
Облек Ты ближе власяницы
И плоть мою, и суть мою.
Тебя я строю, словно птицы –
Гнездо. Стою в Твоем строю.
И в людях, не смотря на лица,
Твой ток вселенский узнаю.
Ты, не уставший с неба литься
В немой простор моей страницы –
Господь! Прими мольбу мою.
Мир разгорожен надвое забором...
Юрий Терапиано
Мир разгорожен надвое забором.
Мы смотрим издали: там наш родимый дом.
Но не хочу туда вернуться вором,
Тюленем пробирась подо льдом.
Все сорок лет! Нет, больше, что там сорок -
Пять тысяч лет блуждаем мы впотьмах
И всё твердим:"Уже не долго, скоро..."
Едва держась от боли на ногах.
Эпоха
Юрий Терапиано
Эпоха отлетела в Лету,
Былая музыка, прости!
Теперь старинные заветы
От печенегов не спасти.
Пусть в мировом переполохе
Нас рок неотвратимый мчит,
Все ж, непокорная эпохе,
Былая музыка звучит.
И чуть на миг звезда надежды
Над морем вспененным взойдёт,
Вновь Арион свои одежды
Просохнуть на скалу кладёт.
И, позабыв землетрясенье
И пламя гибели, опять
Готов хвалу и песнопенье
Рассвету новому слагать.
Шумят в подполье карбонары:
"Мы каждый день событий ждём",
А Зевса щедрого динары
К Данае сыплются дождём.
Нет дела им до русской боли,
А там, по-прежнему, страна
Мечтает о "земле и воле",
И верит призракам она.
И только кое-где по снегу
Кровавый след ведёт в тайгу,
И ветер скифскую телегу
Покачивает на бегу.
Над Атлантидой погребённой
И над Атлантикой с земли
В полёт космически-взметённый
Ракеты мечут корабли.
Луна любимая, простая,
"Подруга дней моих, луна",
Я уношусь, я улетаю,
И ты мне больше не видна.
Луна, владычица влюблённых,
Луна, старинная луна,
Свети во тьме ночей бессоных
"Сквозь раму тусклого окна!"
Но огненным движеньем пишет
Перст пламенеющий, как встарь:
Ты - м`ене, т`екел, ф`арес - слышишь? -
Ты осуждён на гибель, царь!"
И небывалое крушенье
Уже готово встать со дна.
О, неужели нет спасенья,
И вся земля осуждена?
Михаил Анищенко-Шелехметский
ВДОХНОВЕНИЕ
Я к тебе заглянул на проруху,
Но следов не увидел нигде.
Ты пропала. Ни слуху, ни духу,
Ни петли, ни кругов на воде.
В темной комнате тихо и снуло,
Только чайник открытый зевал.
Никого! Как корова слизнула!
Словно дьявол в гостях побывал.
Твои кошки за двери просились,
Под накидкой кричал какаду.
А в тетради слова шевелились,
Словно волосы русских в аду.
Строки выли от злости и боли,
Не желали жалеть и любить…
И в тетрадь, как на минное поле
Мне уже не хотелось входить.
Я отпрянул и выдохнул: «Боги!
Это строки пропащей страны!»
Подкосились усталые ноги,
И я долго сидел у стены.
Но стена надо мной зашаталась,
И страна зашаталась за ней…
Это ты из стихов выбиралась,
Как гадюка из кожи своей.
И дрожа нагишом под луною,
Прошептала ты с детской виной:
«Я не помню, что было со мною,
Ты не знаешь, что было со мной?»
Ежевечерне я в своей молитве
Чичибабин Борис Алексеевич
Ежевечерне я в своей молитве
вверяю Богу душу и не знаю,
проснусь с утра или ее на лифте
опустят в ад или поднимут к раю.
Последнее совсем невероятно:
я весь из фраз и верю больше фразам,
чем бытию, мои грехи и пятна
видны и невооруженным глазом.
Я все приму, на солнышке оттаяв,
нет ни одной обиды незабытой;
но Судный час, о чем смолчал Бердяев,
встречать с виной страшнее, чем с обидой.
Как больно стать навеки виноватым,
неискупимо и невозмещённо,
перед сестрою или перед братом, –
к ним не дойдет и стон из бездны чёрной.
И все ж клянусь, что вся отвага Данта
в часы тоски, прильнувшей к изголовью,
не так надежна и не благодатна,
как свет вины, усиленный любовью.
Всё вглубь и ввысь! А не дойду до цели –
на то и жизнь, на то и воля Божья.
Мне это всё открылось в Коктебеле
под шорох волн у черного подножья.
1984
