TOPIC: Question Стихи

В час, когда сердцем с Тобою
И на ближних зла не таю,
Небо чистое, голубое
Вижу будто в раю.

Обожжён дотла иронией льдов
крылом пророс к высоте исход,
из семи свечей терема взойдут,
В Свет дорог к берегам Церквей .

Спаси Христос , Александр
за Творчество!

дед спиридон
Иван Ливицкий
I

Мой дед Спиридон за пронзительный тон
стихов был наказан расстрелом.
Хвалили сперва, а потом пристава
пришли с нумерованным делом.
Нашли под сукном Уолта Уитмена том,
охапку прочитанных прежде
и ждали, пока из-за дрожи рука
едва попадала в одежду.

Потом на допрос: череда папирос,
в лицо полыхание лампы.
«Когда господа вербовали туда,
подумать о будущем вам бы…»
Писали в тетрадь, будто Родину-мать
он предал своим словоблудьем
и будет лишен, забугорный шпион,
малейшего доступа к людям.

В подвал до утра: громыханье ведра,
худая простынка – укрыться.
Хрипел вертухай: «На суде не брехай,
не то – закатают на тридцать».
Мой дед Спиридон неожиданный сон
увидел, уснув на рассвете.
Как будто ему, на заданье в Крыму,
синицу подбросили дети.

Спросонок рыдал, отовсюду металл
блесною посверкивал жутко…
Недавний визит, как купанье в грязи,
нелепой почудился шуткой.
Исшаркал бетон забугорный шпион,
мечтая вернуться обратно:
в родное село, где речное стекло,
тюльпанов багровые пятна.

II

В районном суде не раскаялся дед
в придуманной следствием чуши:
брезгливо в ответ отчеканил сонет,
из им же написанных – лучший.
Удар молотка, и четыре рядка
гражданских пошли на работу,
а деду – расстрел «в завершение дел,
поправших людскую свободу».

Ни слова семье о назначенном дне
расправы – одна неизвестность...
С утра «воронок» через утренний смог
катил в незнакомую местность.
Слезливых речей для своих палачей
мой дед не держал напоследок.
Звучало извне, как в навязчивом сне,
о крышу шуршание веток.

Вели до стены, опадали штаны
(подарок рыбацкой артели).
Боялся шпион как бы час не ровён
дорогой они не слетели…
Ружейная сталь, безмятежная даль,
раскат петуха у погоста.
«А справится сын без совета – один?..
Ведь он, разобраться, – подросток».

Мой дед Спиридон за пронзительный тон
стихов был наказан расстрелом.
Чудес никаких, не доищешься их:
ни беса, ни ангела в белом.
Стоял у стены, подбирая штаны,
смотрел на суровые лица
и навзничь упал, когда выдали залп,
и в небо порхнула синица.

Узнай
Аксинья Александрова

Узнай этот день по лязгу чужих ключей,
По запаху кофе, что просочился в двери,
По сладкому шепоту: "Ты все еще уверен,
Что будешь, как раньше - пьяный, смешной, ничей?"

По дрожи чужой ладони в твоей руке,
По звону цветных сережек, по танцу жестов.
По шелку постелей, где жарко, темно и тесно,
По жадному вдоху после "прости, окей?"

По рюмкам абсента, если в груди саднит,
По россыпи волосков и родимых пятен.
По каждой минуте, когда ты почти что спятил,
Но так и не смог осмелиться позвонить.

По смыслу, который каждый из нас искал,
По вороху снимков, что ты нашел намедни,
Где русые пряди блестят золотым и медным
И вьются на слишком белых моих висках,

А пальцы укрыты мелкой цветной пыльцой...
По косам пустых аллей, по дыханью улиц,
По сонному скверу, где я засмеюсь, целуясь
И где не сумею вспомнить твое лицо.

Киты
Лилит Мазикина

Киты засыпают стоя.
Киты поют под водой.
Цедят море густое.
Жирный дают удой.

Киты летают по небу.
Я видела это в кино.
По синему, синему небу,
Идущему синей волной.

И каждый как будто держит небо
Большой пятнистой спиной.

Киты не сильнее моря,
И всё же сильнее всех.
В китовьем протяжном хоре
Китовость во всей красе.

Киты очень долго дружат.
Киты берегут детей.
Киты плывут безоружно -
Они не боятся сетей.

А над китами всё кружит, кружит
Небо китов синей.

Киты засыпают стоя -
Просто висят в воде.
И снится им что-то, что я
Увидеть могу нигде.

Китов убивают молча.

Киты кричат, что есть мочи.

Киты посылают зовы
В бескрайнюю влажную синь.

Но слышит их только небо,
Падающее
Со спин.

1 августа 2021

в общем, это последняя боль
Герман Маринин

в общем, это последняя боль. а потом – домой,
ибо здесь ощущаешь себя беспомощным и ненужным.
и уходят огромной грядой за тобой, одной
все войска мои, шифровальщики и спецслужбы.

в общем, это последний щелчок. мне пора. пора.
здесь любые слова, имена, времена ничего не стоят,
а еще тишина эта, черт бы ее побрал,
забирается в горло и становится немотою.

в общем, это последний мирок, где я долго горел и тлел,
здесь стреляют всегда – в упор, а глядят– навылет.
умереть бы вот так – по колено в горячей земле,
где стоят тополя, как безмолвные часовые.

замолчи и отправь меня вниз по реке –
мертвым ястребом, веткой, пустой плотиной.
под конвоем тугих берегов, похороненных в тростнике.
я вернусь. через тысячу лет.
невредимым.

эпилог
Герман Маринин

можешь кроить из меня любые фигурки и платьица,
бабочкой смазанной возле меня кружить.
осень отравленным яблоком катится
в поле, заполненном медным покоем ржи.

где-то на перекрестке моя офелия
звезды хватает своим обожженным ртом.
сколько мне, доктор? месяц? неделя ли?
я не готов еще. знаете, не готов.
да наплевать, что и кому отмеряно –
мне еще рано. я не сказал ей то,

что для меня она стала беззвучным космосом,
Римом, стеной, разрубившей китай,
а из меня уже тянут все костное
и осушают в моей голове валдай.
страшно вот только, что лица у всех серьезные.
что бы там ни было – не покидай.

Боже, храни дураков...
Павла Ионова

Боже, храни дураков, таких как я!
Боже,давать нам знаки не уставай,
Боже, ведь чья б не была все равно Твоя,
Боже, Тебя молю, Ты мне руку дай.

Боже, в моей молитве нет слова грех,
Боже, я не прошу чтобы Ты простил,
Боже, моя молитва не как у всех,
Боже, я не надеюсь что Ты забыл.

Боже, я как разбойник, я как глупец,
Боже, Тебя прошу не о том, опять.
Боже, Ты помнишь же что отец?
Боже, Тебя не прошу ни отнять, ни дать.

Боже, Ты только со мной просто рядом будь,
Боже, Ты только слышь меня иногда,
Боже, ведь это Ты, если счастье взрывает грудь,
Боже, не дай забыть Тебя никогда.

Боже, я не читаю молитв других,
Боже, только "Господи" на устах,
Боже, дели все что делится на двоих,
Боже, я не боюсь Тебя! Ты мудр и прав!

Не на пир я тебя позову, не на тризну
Кирилл Ривель

Не на пир я тебя позову, не на тризну.
Не весельем с тобой поделюсь, не тоской.
То ль заноза мне в сердце впилась, то ль Отчизна.
То ль бунтарство в душе моей спит, то ль покой.
Всё до времени, будто засада в тумане,
Со вчерашнего завтра похмелье — сто лет.
Только вошь на цепи, да блоха на аркане,
Только выход с табличкою: Выхода нет!

Богоравная мать голоштанного люда,
Чье веселие — пити, разбой, да правёж...
Чья душа, словно нерукотворное чудо:
Грош последний отдаст и убьет ни за грош!
Наяву ли, во сне — оживают химеры
То в груди нувориша, то в думах бомжа:
Эй, на кичку сарынь! Да петух красноперый!
Ночь, да сполох набата, да мясо с ножа!

Я не ласковым буду к тебе, не суровым —
Как застрявший в стене бронебойный снаряд...
Расцветёт мое первопоследнее слово
Сорняком на глухих пустырях мартобря,
Где бездомные будут справлять новоселье,
Где из искры (кой раз!) затрещит костерок...
А по Питерской — вдоль — барабанные трели!
И разбитые песни — Тверской поперёк!...

... И всё было, как будет, иль будет, как было —
Не меняется смысл векам вопреки:
По великой стерне едет вечный Аттила,
И надрывным весельем горчат кабаки...
Не молитву тебе пропою, не частушку.
Не судьбу забинтую похмельной строкой...
А за муромским лесом кукует кукушка —
То ли вечную память, то ль вечный покой...
4-5 февраля 1997

Прихорошило дно Вавилона,
Припорошило дни и балконы,
Красный город стал белого тона,
Как мерло в черно-белом кино.
Крутит женщина веретено.

Илья Тырданов wrote: Прихорошило дно Вавилона,
Припорошило дни и балконы,
Красный город стал белого тона,
Как мерло в черно-белом кино.
Крутит женщина веретено.

Если это твоё, Илья, то очень даже "авангардно"

Крутить веретено
Зимними узорами Январских дней
Весельем Серебряных иней.

Александр Вербовский wrote:

Илья Тырданов wrote: Прихорошило дно Вавилона,
Припорошило дни и балконы,
Красный город стал белого тона,
Как мерло в черно-белом кино.
Крутит женщина веретено.

Если это твоё, Илья, то очень даже "авангардно"

Пасибки, это к утренней фотографии и разговору с Юлей на счет колес и юлы... В телеге полностью опубликовывал. Вот она:

А уже все пело про Рождество.
Пастухам расступался небесный свод,
И волхвы спешили звезде во след,
И она сияла волхвам в ответ,
и казалось что горя на свете нет.
Для кого-то сегодня еда и кров,
И гостиниц шум и тепло костров,
И с иссопом пожаренный белый хлеб,
А кому-то только покой и хлев,
Только тишь и свет, свет от звезд и глаз
Шелест риз и крыльев, и шепот фраз.
Ветер в ночь пронизывал до кости,
Он уже пришел,чтоб других спасти,
Чтоб венец терновый оплел чело...
Нет, пока не плачьте, Ему светло,
И Мария рядом без слов ,без слез
Осязает запах его волос
На макушке спутанных хохолком.
Мотылек кружится под потолком
И Мария целует ладошки. Да,
Так нежна и застенчиво молода,
В ней тепло такое, такая стать,
Что Ему не хочется вырастать.
Чтоб она не узнала голгофских мук,
Но уже раздается неровный стук
И зайдут пастухи, и волхвы потом
И покажется детство счастливым сном...
Нет, пока не надо про то, что там
Старый город прочтет по своим камням...
Пусть Мария не знает, что впереди
Пусть младенец спит у ее груди
И звезда глядит и сияет свет,
Нет сегодня мрака и горя нет.

Автор Наталья.

Стихи - это небесная прореха, откуда льётся словесное молоко, в пространстве возникает точка, из которой рождается слово, но матёрые поэты забывают об этом.

Сегодня читая переписку Ильи с Юлей во Внутреннем Царстве, прочитали следующее смс: «Приходите в гости к Юле=) накормлю лещами вас. Гыыы». В результате чего родился стих.

ВСЕ В ГОСТИ К ЮЛЕ!

Приходите в гости к Юле,
Накормлю лещом всех вкусным.
Маслицем намажу булку
И чаек налью иммунный.

Посидим мы вместе, дружно.
Душа в душу – как радушно!
Поцелованы мы Богом!
Миссию несем послушно!

Ранним утром встанем дружно
Литургию мы отслужим.
Силу мы от Бога примем
Славить вместе Бога будем.

Трудимся на ниве Божьей
Воскрешенье мертвых будет!
Гвозди мы вбиваем смело,
Путь для Бога устрояя.

Явиться Царь белый вскоре,
Русь Святая возродиться.
Народ Агнца в миг родиться,
Царство зверя истребится.

Олег Крым wrote: Стихи - это небесная прореха, откуда льётся словесное молоко, в пространстве возникает точка, из которой рождается слово, но матёрые поэты забывают об этом.

Спасибо, Олег! Продублировал в Бастионе. Очень даже

черканул и я

Отсмеялся Год салютами в огне,
Ночь оплавлена потёками стекла,
Блёстки инея в колодце на луне
Замыкает белой радугой зима.
Опадают звёздным инеем с ресниц
ВременнЫе рассинхроны в белый лом,
и шипит асфальтом вереница лиц,
и прокурен город солнечным дымком.

В ирреальность вкапывая взор,
Тишины сироп вишнёвый замутив,
Удлинит закатом теневой узор
Аллегорий хор, балет альтернатив.
"Просвещённый" тот всё длится катаклизм,
Полусогнут дух рыбачий вороньём
и зачислен в "ложный оптимизм"
до руля дорвавшимся "рваньём".
И метут метлой хрустальной фонари,
Выметая за пределы городов
Тех к кому несли дары цари
От арийских дальних берегов.

Благословение Святой Руси

Святая и родная Русь проснулась,
Открыв глаза, рассвету улыбнулась,
И удивилась долгому забвенью,
И радуясь духовному прозренью.

Как долго я спала - века минули,
На путь какой вы, дети, повернули?
Как развивались долгие столетья,
И пережили злые лихолетья?

Скорее, дети, все объединяйтесь,
И в дом Отца родной все собирайтесь,
Вы все – одна семья и род Единый,
Вам нечего делить - вы все любимы!

Вы созданы в Любви из моря Света,
И вам дарован РАЙ – Земля-планета,
Зачем вы этот Дом свой осквернили,
Зачем так долго в ненависти жили?

Давайте, дети, вместе все исправим,
Прекрасные сады везде посадим,
И лепестками роз покроем землю –
Чудеснейший цветок во всей Вселенной!

И станет человек подобьем Бога,
Свет пронося по звездным всем дорогам,
Зажгутся в небе новые планеты,
На них родятся ваши уже дети.

И этот цикл развитья бесконечен,
Путь к Абсолюту, дети, всегда вечен!
Вступайте на тот путь с любовью смело –
Благословляю на Святое дело!


Лидия. г. Иваново.

Олег Крым wrote: Стихи - это небесная прореха, откуда льётся словесное молоко, в пространстве возникает точка, из которой рождается слово, но матёрые поэты забывают об этом.

www.neizvestniy-geniy.ru/cat/music/other/2622321.html?all

Во Славу Божию, Александр! Побольше бы таких песен на телевидение, чтобы лёд тронулся. Сразу на моё нетерпение, всплывают слова из Библии на молитву Илии Пророка. Ответ Божий, после видений, из тишины, веение тихое:
«Впрочем, Я оставил между Израильтянами семь тысяч; всех сих колени не преклонялись пред Ваалом, и всех сих уста не лобызали его» (3 Цар. 19:18).

Дым
Николай Тряпкин

Здесь дым один, как пятая стихия,
Дым безотрадный, бесконечный дым!
Ф. Тютчев

Я в мир пришёл – не свянуть, не смириться,
Не утонуть во тьме людских болот.
Я жить хочу, но только вольной птицей –
И совершать свой радостный полёт.

А между тем – куда рванётся песня?
В какую даль? В какие времена?
Зарылись в дым земные поднебесья,
Зарылись в дым земные племена.

Горчайший дым – по всем лесам и водам,
Горчайший дым – по всем концам Земли.
Куда лететь? Пробрезжите, восходы!
Зачем лететь? Прокличьте, журавли!

Исходит век вселенской дымной гарью.
Дымятся рвы. Грядущее в дыму.
И вся планета, вздыбив полушарья,
Летит туда – в дымящуюся тьму, –

Туда, туда – сквозь вывихи сознанья!
Туда, туда – в густой кромешный дых!
Горит Земля. Хоть тигель возгоранья
Покуда скрыт в узилищах земных...

А где-то там проходят эскадрильи
Весенних птиц, взволнованных навек.
И я, сквозь дым, распахиваю крылья –
И, задохнувшись, делаю разбег.

И вот кричу – сквозь тьму огня и моха:
Развейся, дым! Рассмейся, небосвод!
Я жить хочу, но только – полным вздохом,
И уходить в ликующий полет!

1984

Влюбился - пою...
Аркадий Кутилов

Влюбился - пою, перепью - пою,
пою, что врага опрокинул в бою!

А враг притворился, что с ходу убит,
и он не поёт, а зачем-то хрипит...

Где надо-не надо мелодию тку:
пускаю рулады, врубаясь в тайгу...

Жую перепёлку - мурлычу фокстрот...
Какой мы напевный лиричный народ!

Они бескрылы
Аркадий Кутилов

Боготворю их, солнечных и милых,
люблю сиянье знойное зрачков...
Они бескрылы, но имеют силы
нас окрылять, бескрылых мужиков!
Границы платьев берегут их прочно..
Я, нарушитель ситцевых границ, -
они бескрылы - видел это точно!
А, впрочем, кто их знает, этих птиц...

Прощание с Соловьем-Разбойником
Аркадий Кутилов

(Вечерний мир молчит, как вымер.
Лишь "мент" с дубинкой у плеча
кричит: "-Который тут Владимир?..
От МВД ему - свеча").

...Вот песню Зыкина заводит
в лучах заплаканной зари:
"-Отматери меня, Володя!...
Ну хоть разок отматери..."

О нём враги заговорили
в легко наигранной тоске...
Его умыли и побрили,
игриво хлопнув по щеке.

Одет в лавсановые латы -
как зачехленная гроза...
"- Одеколон?..." - "- Не ниже Лады"!..
И две ромашки в волоса..."

Он был как будто чуть растерян,
что так нелепо разодет.
"- Ну, прямо Троцкий иль Чичерин!" -
сказал райкомовский эстет.

...И вдруг под гомон идиотский
как будто дрогнула земля:
"- Он вам не Троцкий, Он - Высоцкий!..
Заткнись, непуганая тля!.."

Он был рождён для странной битвы -
сатрапов хохотом язвить...
Он ваши догмы и молитвы
хотел гитарой оживить.

И друг - и враг, вблизи - и дальний
всю жизнь с "высоцким" на губе...
Хрущёв, и тот, закрывшись в спальне,
включал кассету о себе.

(Вечерний мир молчит, как вымер.
Лишь пьяный "мент" в лучах зари
кричал: "-Ругни меня, Владимир!
Ну, сделай честь, отматери..."

Тишина
Юрий Паркаев

Вечерний дым над спелыми лугами.
Кузнечики. Далекий гул копыт...
Такая тишь!
Бери ее руками,
И тишина, как струны, зазвенит.

Шесть лет меня ворочала и мяла
Моя неколебимая судьба.
Здесь было все:
И суета вокзала,
И строгая военная труба,

Отчаянные северные ветры,
Тревоги, ожидание весны,
Разлуки, встречи, годы, километры -
Все, что угодно, кроме тишины.

И вот - я снова тишиною полон,
И снова юн, и весел и влюблен;
Пишу стихи, брожу медовым полем,
И каждой тропке отдаю поклон.

И не считаю ни часы, ни версты,
Вконец завороженный тишиной...
... А ночью спишь -
И под подушкой звезды,
И каждая - с кулак величиной!

1966

Вениамин Блаженный
БЛАЖЕННЫЙ

Как мужик с топором, побреду я по божьему небу.
А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упер
Благодати моей - сатане-куманьку на потребу...
Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор!

Проберется бочком да состроит умильную рожу:
Я-де тоже святой, я-де тоже добра захотел...
Вот тогда-то его я топориком и огорошу -
По мужицкой своей, по святейшей своей простоте.

Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда,
Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его,
Чтоб казался Христом казначей сатанинский - Иуда,
Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь...

А еще ты хотел, чтобы кланялись все понемногу
Незаметно, тишком - куманьку твоему сатане,
И уж так получалось, что молишься Господу-Богу,
А на деле - псалом запеваешь распутной жене...

Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу,
Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох,
Чтобы дух-искуситель Христовых небес не тревожил,
Коли бес, так уж бес, коли Бог - так воистину Бог..

Юргис Казимирович Балтрушайтис

Кончая день, в вечернем свете,
Гляжу все чаще на зарю
И, как мулла на минарете,
Молитву громкую творю...

Земной поклон стране восточной,
Ее безбрежности хвала,
Что в сумрак мира в час урочный
Живое солнце привела!

Хвала безоблачному югу
За синий полдень, трудный зной,
Что дал цветы земному лугу
И долгий свет борьбе земной...

Хвала, хвала безмерной дали
Великих западных миров
За щедрый дар живой печали
И тишь жемчужных вечеров...

Хвала и звездному простору
Пустынных северных полей,
Что дал тоскующему взору
Огни полуночи своей!

Кончая день, борьбу живую,
Объятый кроткой тишиной,
Я славлю Бога и целую
С земным поклоном прах земной...

Свобода
Александр Игоревич Хабаров
БЕЛАЯ РУБАХА

Зачем, скажи, мне белая рубаха?
В таких идут на смерть, отринув страх;
В таких рубахах, брат, играют Баха,
А не сидят за картами в Крестах.

Пора менять свободное обличье
На черный чай, на сигаретный дым,
Пора сдирать овечье, резать птичье,
Пора обзаводиться золотым.

Пора точить стальное втихомолку -
Под скрип зубов, под крики из ночей.
Пора отдать без спора волчье – волку,
А человечье – своре сволочей.

Пора искать надежную дорогу
Туда, на волю – Родину, сиречь…
Пора отдать вон то, святое, Богу,
А это, в пятнах, - незаметно сжечь.

Пора идти, не предаваясь страху,
На острый взгляд и на тупой оскал;
Ведь для чего-то белую рубаху
Я в этом черном мире отыскал?

Ш М О Н

Шмон длился три часа. Изъяли, суки,
Часы «Победа», галстук и шнурок,
Чтоб кольца снять – ножом пилили руки,
И вытирали кровь о свитерок.

Изъяли все, что падало со звоном,
Все, что горело и давало свет,
Все то, что поднималось над законом,
Над миром, где, казалось, Бога нет…

Изъяли все, что истинным считалось,
И я взмолился: «Упаси, Господь,
Чтоб не нашли заточенную жалость
И милости надкусанный ломоть».

УСТАЛОСТЬ

Я устал от верности словам,
От любви, свершившейся как смерть,
Я устал идти по головам,
Презирая травяную твердь.

Я устал от голода и тьмы,
Беспросветной как любовь, как страх…
Я устал держать святое «мы»
Сигареткой в собственных устах.

Я устал кричать во все концы,
Собирать безликую толпу.
Я устал - так устают жнецы
Убивать собратьев по серпу.

Я устал от города-дыры,
От дорог и от звериных троп;
Я, как волхв, тащу свои дары,
Волчьей мордой падая в сугроб.

Я устал от всех ремней и пут,
Что растерли плечи до костей.
Я устал – так дети устают
Ненавидеть остальных детей.

Рождественская звезда

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было Младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.

Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
… Все злей и свирепей дул ветер из степи…
… Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.

— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.

На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.

Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.

Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.

— А кто вы такие? – спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести Вам Обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Борис Пастернак.

Вот дароносица, как солнце золотое,
Повисла в воздухе – великолепный миг.
Здесь прозвучит божественное словом 
Взят в руки целый мир, как яблоко простое.
Богослужения торжественный зенит,
Свет в храмине сердец под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине там, где время не бежит.
И Евхаристия, как вечный полдень, длится –
Все причащаются, играют и поют,
И на виду у всех божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится.
1915

М.О.Э.