Я в шоке!!! Такой поэт!!!
Разнарядка в рай
Наталия Шиндина
…В общем, не то, чтобы надо поговорить,
чем и заполнить сенсорные пустоты.
Это куда неприятней, чем «быть иль не быть»
и посильнее, как водится, «Фауста» Гёте.
Осознавая конечность любимого «я»
несовершенство порядка и мироустройства,
равно как и деструктивность всего бытия,
я ощущаю в себе некий ген беспокойства.
Доктор, на то есть причина…
тысяча и одна.
Ночь…
пожалуй, что будет причиной первой.
Третью пропустим.
Четвертая – видимость дна.
Пятая – недосягаемость неба Палермо.
То, что первична материя, стало шестой
и относительно благоразумной причиной.
То, что я вечно не помню причины второй,
также достойно внимания – в список включим и
к пункту восьмому…
– Жалуемся на что?
– На пустоту…
Знаете, доктор, бывает,
всё вдруг сожмется внутри в ледяное ничто,
словно бы едешь в час-пик на работу в трамвае.
И начинаешь ценить одиночество, как никогда,
и помышлять о нелепых благах эскапизма…
Да! ещё вместо «всё к лучшему» я иногда
вслух повторяю «всё к лешему».
Видимо, признак
острой потребности тихо в себе побороть
мысли движение, не дожидаясь оказий.
Каждая мысль обретает не плотность, но плоть
только в словах в их логически-целостной связи.
В этой связи без никчемных метаний и врак,
без рефлексий и иных философских прелюдий
я понимаю, не может быть просто никак,
что означает, что как-нибудь всё-таки будет.
Как-нибудь…
– Стало быть, жалоб особых нет.
– Жалоб?
Пожалуй, что нет.
Впрочем, как и желаний.
Доктор, я вас попрошу, не сочтите за бред,
всё, что я здесь говорю в измененном сознанье.
А пустоту не заполнит никчемный талант
псевдореальность творить по кусочкам, по долькам.
Если поэт по природе своей симулянт,
значит стихи – симуляция жизни и только.
Доктор, оставьте к чертям этот менторский тон.
И перестаньте при мне бормотать на латыни.
Доктор, я вижу один удивительный сон:
кто-то похожий на вас повторяет мне:
– Имя?
Пол при рождении? Смена сумы на тюрьму?
Императивность? Наличие дара и веры?
Это неважно какого. Неважно кому
или во что, как неважны мечты и химеры.
Что мы имеем:
забит дигитальный канал,
чуть увеличена печень, не чуть самомненье,
из патологий – боязнь стариков и зеркал,
страсть к словоблудию в области стихосложенья.
Как!
Вы не пишете каждую ночь по строке?
Или как минимум каждые сутки по строчке?
Чем же вы заняты там у себя вдалеке
от повседневности жизни в своей одиночке?
Дом не построен, не выращен сын.
Налегке
въехать хотите…
– Здесь сон обрывается. Доктор,
как вам такое понравится – в день по строке?!
Кто это выдержит? Как это мыслимо: оптом
распродавать себя…
Что это, доктор? Укол?
Чёрт с ней с моей пустотой, со стихами и Гёте!
Доктор, не надо…
– Фамилия, имя и пол
для направления в рай на штрафные работы.
Четыре четверти
Наталия Шиндина
1
Снова солнце взойдёт – это кто-то придумал толково.
Первый луч из-за шторы зрачок под ресницами дразнит.
А реальность-то вот она – что на заборе в три слова:
«Не замайте проезд!», мол, на улице должен быть праздник.
Всё на круги своя. Всё своим чередом – дни и ночи.
Всё пройдет и по новой начнется сначала, не так ли?
Пять углов у звезды, на неделе пять будней рабочих,
а внутри человек, как бумажная кукла в пентакле.
Устроители мира, да вам-то самим не смешно ли:
нам в начале земного пути рубанут пуповину,
чтобы мойры в конце перерезали нить. И до боли
стало жалко себя. Да бежать оглашенным с повинной
и неловко, и поздно, а главное – не к кому. Так-то…
Под торговою маркой жены – два в одном – «Пенелопа»
(чтобы выразить это не хватит ни слога, ни такта)
всё распустит Атропос, что свяжет усердная Клото,
и уже не у дел выдающая жребий Лахезис.
Извините, девчонки, но так исторически вышло,
и поди опровергни богами придуманный тезис –
в вашей тройке одно на троих никудышное дышло.
Тут что прясть, что впрягаться, и то и другое без толку
и без смысла. Один всё равно остается в убытке.
А галактика – радужный шар на рождественской ёлке –
совершает свои обороты на тоненькой нитке
словно на поводке по привычному с детства маршруту.
Интересно, какая пряла поводок этот пряха?
И кого из богов мы, представьте себе на минуту,
плоть от плоти, а прах, что совсем нелогично, от праха?
2
Чьи в нас гены, чей дух, если мы без усилий способны
мимикрировать, как богомолы, в изменчивом мире,
быть и всем, и ничем, и каким, и какою угодно
лишь бы только собою не быть. А в портовом трактире
отпиваются брагою пасынки вечной дороги –
моряки и поэты. Покуда безмолвствует море
можно взять передышку. Вот только вернуться немногим
удается. Ленивая муха на выцветшей шторе
потирает мохнатые лапки весьма добродушно,
размышляя, где лучше гадать о нелётной погоде.
Приглядись, это я возле стойки с тринадцатой кружкой.
Скоро явится чёрт – он всегда в это время приходит.
А у Хроноса вылущен глаз. Исключительно левый.
Исключительно вылущен под роговою оправой.
Не иначе отведал, как смертные, Эроса стрелы,
от любви, говорят, не такое бывает. А правый…
правый вовсе незрячий с рождения, как у циклопа,
ибо верует слепо, что время по-прежнему лечит.
И уже не прозреть… Ну а мне бы такую работу,
чтоб хотя бы на время действительно делалось легче.
Чтобы кровь разгонялась, как тень подвижного состава,
чтобы кости ломило как будто от прутьев калёных,
чтобы только о боли в изношенных мышцах усталых,
о разбитых суставах, что как сочлененья вагонов
и скрипят, да не гнутся, как чёртово старое дышло…
помнить только о боли. Плевать на табу и устои!
Лишь бы только не думать! Не думать! А то вон, поди ж ты,
рефлексия замучила, словно подагра. Не стоит…
3
…продолжать этот список надуманных барских болезней,
подсознаньем рожденных в бреду полуночных побудок,
ждать, когда в голове до последней мыслишки исчезнет –
если б мозг очищать было также легко, как желудок! –
глупо. В здравом рассудке едва ли обжулишь Ананку.
Мама, мама, зачем же так часто ты мылила раму?!
Даже если попробовать вывернуть мир наизнанку,
всё равно на душе остаются белёсые шрамы,
как по детству порезы на сгибах от острой осоки,
как уколы на пальцах у вечно недремлющей Клото.
Мне бы сесть, записать эти чёртовы длинные строки,
так ведь нет же: вставай, по кратчайшей иди на работу
притворяться до вечера офисным бурым планктоном,
что никак не дотянет до звания мелкой рыбёшки,
и самой, как киту, пожирать целлюлозные тонны, –
впору стукнуть в Grin Peace. Методично по будням-матрёшкам
ставить с вечера осточертевший рингтон на будильник
What A Wonderful World. Но себя ты обманешь едва ли.
Мы в погоне за счастьем лукавили, крали, блудили,
мы в такие шагали и шири, и выси, и дали,
самому Метерлинку до подвигов этих куда там!
И попробуй себя ограничить, когда ты во вкусе.
Но в итоге у всех в личном деле лишь сроки и даты,
мол, родился, крестился, женился… а, дальше все в курсе.
Что ходить далеко, коль лекарство от всяких болезней
у седого Харона в веками не гнущихся вёслах.
Ну а дети Адама и Евы никак не железней,
чем презентный металл с послевкусием крови на дёснах.
4
Что изменится, если в ладонь зачерпнуть (лучше в обе)
поутру родниковой водицы в отлогом овраге?
Шевельнется ли мысль, как дитя в материнской утробе,
и потянутся пальцы упрямо к перу и бумаге?
Ни черта! В лучшем случае вспомнят с тоскою о «клаве».
И привычно заломит суставы в преддверье артрита.
Мы писали, писали, и пальчики наши устали.
Мы стучали в открытые двери: «Войдите. Открыто».
Надо было с ноги, сублимируя горечь в ударе,
чтобы не было больно за всё, что изрядно бездарно
пережито. Увы, я всего лишь девчонка на шаре.
Дайте точку опоры, и я поверну этот шар! Но
даже чтобы стоять, мне за что-нибудь надо держаться.
Ось планеты – зависший в пространстве медлительный вертел.
На сукно против правил краплёные карты ложатся –
было, будет и чем успокоится глупое сердце.
Помню то, что всем сердцем желаю забыть безвозвратно –
ох, Ананка, капризная стерва! к тому же с приветом –
и напротив, что надо запомнить – лишь белые пятна.
Память – сито, которым не вычерпать воду из Леты.
Перемелется – будет мука, но пока одна мука.
И пилюли горчат, и диагноз предельно неточен.
В толк никак не идет этой жизни лихая наука.
Может, больше с иной повезёт мне?.. И хочется очень –
помнить только, как в детстве с восторгом неистовым будто
молодой демиург, позабывший о распрях державных,
озарённый лучом восходящего солнца под утро
шар-планету с рождественской ёлки в ладонях держала.
Бом-брамсель и ангел
Наталия Шиндина
Твоих кораблей паруса невозможно прозрачны,
Сквозь них проступают кровавые пятна рассвета.
Уходит эскадра, едва различимы их мачты,
Как стая по следу тепла уходящего лета.
Мой ангел-хранитель сегодня не вышел на смену,
Мой ангел-хранитель сегодня был послан за смертью.
И сразу же где-то тревожно завыла сирена,
И льдинок осколки проникли под самое сердце.
Темнее и тише всего перед самым восходом.
Как грустно и зло, распадаясь на равные части,
Почувствовать вдруг, как из трещин под сердцем выходит
На кроличьих лапках банальное женское счастье.
Умолкнут сирены, и выдохнет ангел притихший.
И лето, конечно, вернется, но этого мало,
Ведь я не увижу в своей тишине наступившей,
Как пятна заката бом-брамсель окрасили алым.
Письмо поэту и другу.
Небо да море – сколько хватает глаз.
И бесконечность между зависших ливней.
Это всё ложь, что боги счастливей нас.
Разве что чуть моложе и чуть наивней.
Это всё ложь, что им не внушает страх
необходимость зреть легионы судеб,
веру в себя гася в ледяных волнах.
Я покажу, как было, а ты – как будет.
Вновь от дождей свинцовый провис навес
тот, что Атлант веками держал рукою.
В травах над Стиксом юный заснул Гадес –
как он прекрасен в вечном своём покое!
Как безмятежно лучший среди мужчин
в маках заснул, по-детски поджавши ноги.
Даже на скулах вместо рубцов морщин
розовый след от складок замятой тоги,
как у младенца. Сладок до марта сон
бога в подземном мире. И в безначалье
гендерной роли в пику сам Аполлон
залюбовался с нежной тоской печальной,
как безнадежно светел в плену у сна
тёмного царства юный владыка. Ровно
лето с весной ему неверна жена,
лишь с сентября по март о супруге помнит.
Но, не боясь свой бег обратить в полёт,
как Андалузский пёс, по верхам заката
Кербер залогом новой зимы несёт
в цепких зубах браслет из плодов граната.
Только не вяжет терпкий багровый сок.
Каждой весною вновь на Олимп уходит
горе-жена, сжимая в руке цветок.
Видно, изъян какой-то сокрыт в природе
женской. Вот так и мы со своих орбит
сходим, минуя нравственные законы.
В нас и Олимп божественный и Аид
произрастают генами Персефоны.
Много ли мало, но такова цена
сути своей постижения – неизбежно
новых богов придумывать имена
и отзываться на позывные прежних.
Дождь – не иначе. И горизонт нечист
на руку, в помыслах, ненатуральным цветом.
Юный Гадес, бледнее, чем белый лист,
снова не спит, ожидая кончины лета.
Осень окончится ровно в четыре часа
Наталия Шиндина
Осень окончится. Вечность завяжет глаза,
Чтобы не видеть, как ангел, сводя с жизнью счеты,
Бросится с неба в житейское наше болото.
Вы простынею завесьте сейчас образа,
Как зеркала — в вашем доме сегодня покойник.
Дура-надежда патрон загоняет в казенник.
Осень окончится ровно в четыре часа…
Время меняет эпох отыгравшие диски.
В доме покойник чужой, но до странного близкий,
Смутно знакомые лица, глаза, голоса,
Запахи валокордина, левкоя, лаванды.
Что тебе снится, не падший, но выпавший ангел?
Как из обоймы… Прости, нет дороги назад.
Прости за безпокойство.
Попробуй дозвониться а потом принимай решение. Откровенно говоря, кроме тебя мне не с кем по телефону общаться. 
