Этот впорос открытый и его невозможно решить без Тысячелетнего Царства. Поэтому синодальное богословие просто перед ним пасует.
azbyka.ru/otechnik/Aleksej_Sidorov/probl...bnogo-isaaka-sirina/
Идея Бога-Любви есть одна из центральных идей миросозерцания прп. Исаака, но вряд ли можно приходить к такому выводу, который делает о. Иларион: “образ Бога-Судии совершенно заслонен в восприятии Исаака образом Бога-Любви” (с.44). Заслоняется образ Бога-“страстного Карателя”, но не Судии, ибо Бог в представлении преподобного (как и большинства отцов Церкви) есть любящий и милующий Судия. Поэтому он и говорит в седьмом “Слове” первого тома (по русскому переводу С. И. Соболевского): “На иного падает наибольшее осуждение, и с трудом приемлется от него покаяние, а грех иного близок к прощению. И как Адам, Ева и змий, хотя все прияли от Бога воздаяние за грех, однако весьма в различной мере подверглись проклятию, так бывает и с сынами их: каждому тяжесть наказания соизмеряется с намерением его и пристрастием ко греху”. И как констатирует сам о. Иларион, “Исаак никогда не отрицал реальности Страшного Суда” (с.305). Тогда элементарная логика подсказывает, что если есть Суд, то есть и Судия. И когда преподобный изрекает: “Что горсть песка, брошенная в великое море, то прегрешения всякой плоти в сравнении с Промыслом и милостью Божией”, то его изречение выдержано как бы в “перспективе видения Бога”. Но есть и иная перспектива: “видение человека”, согласно которой “горсть песка” становится нагромождением огромных и неподъемных валунов, заграждающему грешнику вход в Царство Божие. Эти две перспективы, “горняя” и “дольняя”, несоизмеримы в своей онтологической значимости, но они неотделимы друг от друга в плане Домостроительства спасения. Здесь точная и выверенная расстановка акцентов чрезвычайно важна при изложении взглядов прп. Исаака, ибо без нее невозможно понять многие аспекты его миросозерцания, в частности его аскетику. К сожалению, подобная выверенная расстановка акцентов отсутствует в книге о. Илариона.
Особенно это ощущается в интерпретации эсхатологии прп. Исаака, которая излагается преимущественно в Беседах 39–41 второго тома. Всякого православного читателя, взявшего на себя труд ознакомиться с ними, эти Беседы могут привести в немалое смущение. Ибо здесь не только высказывается такое сомнительное мнение, что “не непослушание ввело смерть в дом Адама, и не нарушение заповеди извергло Адама и Еву” из рая, подкрепляемое авторитетами Феодора Мопсуестийского (которого автор Бесед принимает, “как одного из апостолов”) и Диодора Тарсийского, но и проводится мысль о конечности вечных мучений. Более того, подразумевается и конечное спасение демонов, т. е. восстановление (“апокатастасис”) их в ангельское состояние, и даже достижение ими совершенства, превышающего данное состояние. Осознавая затруднения, которые могут возникнуть (и, естественно, возникают) у православного читателя, о. Иларион пытается разрешить их следующим образом: “Нам в данном случае не хотелось бы ни ассоциироваться с взглядами Исаака, ни дистанцироваться от них. Мы считаем себя слишком далекими от того духовного совершенства и мистического видения, которыми обладал Исаак Сирин, а потому не дерзаем на то, чтобы дать однозначную и окончательную оценку его эсхатологическим воззрениям” (С.304). Тем не менее, он пытается дать некоторые разъяснения, в число которых входят следующие: Исаак понимал притчу (?) о Страшном Суде не как “догматическое утверждение”, а как “пророческое предупреждение” не совершающим праведных дел в здешней жизни; он осознавал ужасность адских мучений, пусть и кратковременных; его учение о всеобщем спасении не имеет никаких связей с оригенистской теорией “апокатастасиса”. В оправдание “эсхатологического оптимизма” Исаака о. Иларион ссылается на аналогичные, как ему кажется, идеи других отцов Церкви: свв. Григория Нисского, Григория Богослова, прп. Максима Исповедника и Иоанна Лествичника.
Вообще, по мнению нашего автора, такой “эсхатологический оптимизм” “не может восприниматься нами как отражение догматического учения Церкви, однако он выражает ту надежду, которая, наверное, свойственна многим христианам – надежду на то, что вопреки всякой справедливости, каждый человек получит возможность спасения по милости Всеблагого Бога” (с.309).
