(из стареньких файлов про ОБРАЗ И ИМИДЖ)
После Илью по новому всё осмысливается.
ВООБРАЖЕНИЕ versus МЕЧТАНИЕ
Слово воображение имело в древности исключительно положительное, глубоко мистическое значение, а «мечтание» подчеркивало призрачность и мнимость душевных метаний, напрасную и тщетную трату творческих сил души, устремившейся в гордом порыве не на служение Богу, а на самоугодие, самоутверждение, служение бесам (этимология данного слова приводит к индоевропейской основе *meik - «мерцать, мелькать, блестеть»; отсюда наше «мигать, подмигивать»).
В мечте видели мерцающее, иссякающее, ложное полубытие, навеваемое от лукавого. В слове мечтати естественно развился оттенок «околдовывать, посылать наваждение».Стойкое сопротивление греческого и славянского языков магическим понятиям о творчестве и мировосприятии в целом объяснимо не только предысторией относительной языческой праведности этих народов, но и более всего историей их христианского, православного обращения и преображения. Однако греки так и не выработали собственного слова, которое бы кратко, точно и глубоко выражало суть мистического христианского представления о творчестве и художественном мировосприятии. А славяне в своем языке такое слово нашли, причем, возможно, что оно было целенаправленно создано первыми переводчиками священных православных сочинений с греческого на славянский. Это слово - образ.
ОБРАЗ
Мистическое содержание слова образ проясняется этимологией. Корень раз (в другой огласовке - рез, как, например, в рез-ать) означает «прорезание», прохождение границы между разными областями бытия, в особенности же между внутренним духовным миром человека и внележащим, внешним бытием (отсюда и славянская письменность "черты и резы"). Образ оказывается местом соединения внешнего и внутреннего миров. Этот основной уровень значения раскрывается при сопоставлении однокоренных слов: вы-раз-ить, из-раз-ить (сохранилось в слове изразец; или, например от-раз-ить, об-раз-ить (слово, отмеченное в словаре В.И. Даля и особенно любимое Ф.М. Достоевским как глубоко народное), во-об-раз-ить, пре-об-раз-ить - все эти слова означают духовное движение изнутри души вовне. С оттенком возвратности (-ся) большинство перечисленных глаголов обретает оттенок либо обратного движения извне внутрь (поразить-ся и прочие), либо же двустороннего движения изнутри вовне и извне внутрь - в зависимости от общего смысла высказывания.
Славянское понятие «образа» признает внешнее по отношению к человеку бытие как самостоятельное, лишь частично зависящее от нашего творческого произволения и, в свою очередь, воздействующее на нас. Это понятие оказалось совершенно созвучным православному представлению о человеке как венце творения, с одной стороны, и рабе Божием, а также падшей твари - с другой. Особенно глубокое содержание это понятие приобрело в свете богословия Евангелия от Иоанна, где говорится о возможности непосредственного богообщения: «Еще мало, и мир ктому не видит Мене: вы же увидите Мя, яко Аз живу, и вы живи будете. В той день уразумеете вы, яко Аз во Отце Моем, и вы во Мне, и Аз в вас» (Ин. 14: 19-20).
Мистическая жизнь раз-ительно со-единяет человека с Богом и со всем сущим. Все воспринимаемое нами - это со-бытие, множество частных со-бытий, связующих нас со всей целокупностью бытия и с Богом-Творцом всего сущего. Наше со-участие в жизни совершается через со-об-раж-ение и во-об-раж-ение и проявляется, вы-раж-ается в об-раз-ах. Так осуществляется мистическое сотворчество человека с Богом: силою Самого Бога, испрашиваемой в смиренном молитвенном настроении во время разительного духовного общения: «Аминь аминь глаголю вам: веруяй в Мя, дела яже Аз творю, и той сотворит, и больша сих сотворит, яко Аз ко Отцу Моему гряду. И еже аще что просите от Отца от имени Моем, то сотворю: да прославится Отец в Сыне» (Ин. 14: 12-13).
Славянам-словЕнам, как народу словеснославящему, оказалось особенно близким это мистическое богословие, усматривающее в основе творческой жизни человека, а значит и всякого образа, словесное, личное общение с Богом, зависящее от Бога со-общение о жизни (отсюда и наше название веры: Право-славие, то есть и Право-словие). Не только собственно словесные, но также изобразительные, музыкальные и прочие образы зиждутся на таком со-общении, словесном со-об-раж-ении при их возникновении. Само бытие человека вызвано таким образным со-общением: Бог сотворил человека «по образу Божию» (Быт. 1: 27).Итак, если усвоенное Западом магическое миропонимание определяет творчество через ту силу (магу), которая его производит, причем сила эта безликая, пантеистическая, и кто ею обладает, тот и мнится богом, то православно-славянское восприятие смещает внимание на саму сущность творимого бытия как со-бытия и со-общения, в котором выясняется принадлежность творческой силы исключительно Пресвятой Троице.Слово образ обозначает явленную осуществленность «разительного» взаимодействия внутреннего мира человеческой души, внешнего окружающего нас мира и Самого Бога. Приставка об- указывает на художественную обводку, огранку, обточку плода «разительного» взаимодействия; на относительную завершенность и совершенство каждого такого взаимодействия, когда создается некая оболочка с хранящимся в ней духовным содержанием, которое может передаваться, восприниматься, осмысляться как уже сложившееся целое, получившее свое полноценное выражение.
ИМИДЖ
Именно православно-славянский подход к осмыслению образного творчества как богообщения оказался способным передать глубину мистического учения о мире и человеке. В славянском представлении все богоданное бытие образно, а что не-образно, то без-образно:безобразно, лишено подлинного существования или же мнимо образно, мечтательно. Творческое сознание, в котором должен пребывать каждый человек по возможности постоянно, предполагает непрестанное напряженно-молитвенное распознание подлинных образов и нечистых, призрачных мечтаний.В глубине каждого подлинного образа содержится дарованный Богом источник бесконечного духовного смысла, слышится глас Божий, обращенный к человеку. Мистика образа предполагает бесконечное совершенствование человеческой природы, способной на пути общения с Богом постигать, воспринимать, производить (во вдохновении) все новые уровни образности.
ИКОНА
Найденные греками обозначения творчества и плодов творчества (прежде всего, икон - «вид, подобие», иказо - «придаю вид, уподобляю, сравниваю») существенно отличаются от славянских (образ, изображать, воображать). Различие греческого и славянского подходов к осмыслению сказалось уже в переводе библейской книги Бытия в том месте, где повествуется о сотворении человека. Славянский перевод: «И рече Бог: Сотворим человека по образу Нашему и по подобию» (Быт. 1: 26) - сглаживает шероховатость греческого источника (Септуагинты - перевода семидесяти толковников) и углубляет содержание, приводя его в соответствие с мистическим славянским богословием образа.
По-гречески говорится: кат икона - «по виду, внешности, явленности», причем в этой явленности подчеркивается оттенок осмысленного сравнения, уподобления, что и уточняется следующим далее синонимом: кат омиосин - «по подобию». Если греки в осмыслении сути Божиего творения идут от видимого, явленного к постижению скрытой сущности, то славяне обращают внимание, прежде всего, на особенности самого созидания этой сущности при неотъемлемом соучастии в этом созидании человека как венца творения и почитателя Божиих деяний.
ИКОНА(как и вообще видимая явленность ДАННОСТЬ бытия) в понимании греков оказывается одновременно и подспорьем, и в какой-то мере преградой на пути к прямому общению с Богом, неким осознаваемым препятствием, которое надо с молитвенным усилием умозрительно преодолевать. В «Точном изложении православной веры» святого Иоанна Дамаскина в главе «Об иконах» говорится о том, что иконы - это «краткое напоминание» (иллюстрация) о таинственных событиях, описанных в Евангелии, в житиях святых. Такие «изображения» могут способствовать достижению общения с Богом, святыми, но не являются непосредственным выражением самого этого общения. Не удовлетворяясь таким рассудочным отношением к иконе, русское самосознание настойчиво называет икону образом (а не иллюстрацией). Именно православно-мистическое понимание образа как живого общения со сверхчеловеческими духовными существами (и прежде всего с Самим Богом) послужило основанием для истолкования смысла иконы у отца Павла Флоренского в его «Иконостасе»
Славянское, а затем и русское самосознание по-своему пользовалось и словами, родственными по евроарийскому корню со словом имидж, но оценивало и употребляло смысловые оттенки этого корня совершенно иначе, нежели в западноевропейских языках. С одной стороны, в целом ряде слов у нас развивалось исконное положительное значение, указывающее на творческую способность и силу бытия, даруемые Богом: могу, могучий, мощный, мощи, можно, возможность. С другой стороны, усвоенные через греческое посредство слова вроде маг, магия, магический наделялись у нас, подобно тому, как это происходило у греков даже еще в их язычестве, преимущественно отрицательным значением опасного и недолжного чародейства, волхования, колдовства.
В данном случае у нас, как и у греков, развилось отрицательное, также исконное, отмеченное уже в индийских Ведах, значение древнего обоюдоострого корня маг. Между тем, в истории западноевропейского сознания эта двойственность, хорошо известная ведическому и древнегреческому язычеству, была постепенно сведена к положительным оттенкам смысла, отражаясь в понятии самостоятельного человеческого творчества как «божественной» магии, производящей новое бытие.
Наш образ по своему глубинному, отточенному в течение веков значению, противоположен западному имиджу. Употребление этих слов для обозначения сходных по видимости проявлений художественного мировосприятия и творчества на самом деле открывает внимательному взгляду непримиримые различия в сущности самих этих проявлений у нас и на Западе. Раньше, до проникновения слова имидж в наш язык, на эти внутренние противоречия не обращали внимания, удовлетворяясь поверхностным сходством. Это сказывалось, прежде всего, при толкованиях слова image в англо-русских словарях и, соответственно, в переводах с английского на русский.
Признаки естественного сопротивления русского языкового сознания английскому (и вообще магическому) при осмыслении ключевого понятия творческих способностей человека. можно найти не только в словарных статьях, но и в живых сочинениях, например у православно мыслящей Олеси Николаевой, которая рассуждает так:
«Что же тогда, в таком случае, имидж? В переводе с английского это значит "образ", однако не всякий образ будет имиджем, но лишь тот, который имеет знаковое значение. <...> Имидж не есть органически присущий (заданный) человеку образ, но некая искусственная эстетизирующая подмена этого образа, то есть личина. <...> Основное свойство личины - ее пустота, лжереальность, которая и в христианстве, и в фольклоре всегда считалась свойством всего нечистого, лукавого и злого. Личина - это знак оборотня, перевертыша. Имидж как раз и призван скрыть настоящее лицо, обесценить и поставить под сомнение его подлинность и обречь его на анонимность».
Создание имиджей Олеся Николаева считает коренным признаком искусства постмодернизма, которое соединяет «жизнь и искусство», однако следует помнить, что истоки подобной теургии находятся в древней магии разных народов (в частности, она описывается уже в Ведах; у греков ее последнее мощное цветение обнаруживается в неоплатонизме; у евреев - в каббале).Осмысляясь в русском языке, слово имидж все более теряет развитое в нем на Западе положительное значение - соразмерно нарастающему разочарованию нашего общества в имиджах новых товаров, политиков, художников и художественных произведений.