ТЕМА: Вопрос Мария Валторта "Евангелие как оно было мне явлено"

СПАСЕНИЕ СОВЕРШИЛОСЬ С БОГОРОДИЦЕЙ!!!

610. Терзание Марии у Гробницы и помазание Тела Иисуса
19 февраля 1944.

1О моих переживаниях говорить бессмысленно. Это было бы лишь описанием моих страданий и, значит, не имело бы никакой ценности в отношении тех страданий, которые я наблюдаю. Поэтому буду описывать их без каких-либо собственных комментариев.

2Я присутствую на погребении нашего Господа.

Маленькая процессия, спустившись с Голгофы, у самого ее подножия обнаруживает гробницу Иосифа Аримафейского, вырубленную в известняке. Благочестивые ученики входят туда вместе с Телом Иисуса.

Гробница эта устроена так. Это комната, вырытая в скале, на краю сада, который сейчас весь в цвету. Она напоминает грот, но, естественно, сделана рукой человека. Это именно гробница со своими погребальными камерами (отличающимися от соответствующих камер в катакомбах). Эти камеры представляют собой округлые углубления, проникающие в скалу, и в сущности, весьма похожи на отверстия внутри пчелиного улья. Сейчас все они пусты. И эти пустые глазницы выглядят черными пятнами на сероватом фоне каменной стены. Далее, перед этой погребальной комнатой есть нечто вроде прихожей. В середине ее – каменный стол для умащения, на который и помещают Иисуса в Его саване[1].

[1] По традиции, покойного покрывали слоем благовонных масел. Потом обматывали тело полосками ткани (бинтами) и заворачивали в погребальный саван, плащаницу.

Внутрь входят также Иоанн и Мария. Но только они, потому что комнатка для приготовлений очень маленькая, и если бы в ней оказалось больше людей, они бы не смогли передвигаться. Другие женщины остаются возле дверей, или точнее, возле проема, так как дверей в полном смысле слова там нет.

3Двое учеников, несших Иисуса, разворачивают саван.

Пока они готовят в углу бинты и ароматы на чем-то вроде полки при свете двух факелов, Мария склоняется над Сыном и проливает слезы. И снова Она вытирает Его Своей накидкой, которая все еще повязана вокруг бедер Иисуса. Это единственное омовение, которое получает Тело Иисуса, омовение материнскими слезами, и хотя они обильны, их хватает только на то, чтобы лишь поверхностно и частично устранить пыль, пот и кровь с истерзанного Тела.

Мария не переставая гладит застывшие конечности. С еще большей нежностью, чем если бы Она прикасалась к новорожденному, Она берет эти изувеченные ладони, сжимая их обеими руками, целуя пальцы, перебирая их, пытается соединить края ран, как будто врачуя их, чтобы они причиняли меньше страданий, прижимает Его ладони, что уже неспособны к ласковому прикосновению, к Своим щекам, и стонет, стонет в невыносимой печали. Выпрямляет и соединяет эти бедные ступни, сделавшиеся такими податливыми, как будто бы они смертельно устали от пути, проделанного ради нас. Но слишком сильно были стиснуты они на кресте, особенно левая, которая стала почти плоской, словно у нее нет лодыжки.

Потом возвращается к Телу и гладит его, уже холодное и коченеющее, и когда вновь видит рану от копья, которая теперь широко зияет из-за того, что Спаситель лежит спиной на каменной плите, что позволяет лучше рассмотреть грудную клетку, – краешек сердца ясно различим между грудиной и левой реберной дугой, а примерно в двух сантиметрах выше виден надрез, сделанный острием копья в перикарде и в сердце, длиной в добрых полтора сантиметра, в то время как внешняя, выходная, рана справа достигает, как минимум, семи сантиметров, – Мария опять издает крик, как на Голгофе. Кажется, что в Нее вонзается копье, так сильно Она корчится от боли, прижимая руки к сердцу, пронзенному так же, как сердце Иисуса. Бедная Мама, тысячу поцелуев Тебе на эту рану!

Затем поправляет Ему голову, потому что та немного запрокинулась назад и чуть сильнее вправо. Пытается прикрыть веки, так и оставшиеся полуоткрытыми, и рот, до сих пор открытый, сведенный и несколько искривленный вправо. Укладывает волосы, еще вчера такие прекрасные и аккуратные, а сейчас пропитанные кровью и спутанные в комки. Она распутывает длинные пряди, разглаживая их пальцами и скручивая, чтобы вновь придать им тот вид, который прежде имели волосы Ее Иисуса, мягкие и волнистые. При этом она стонет и стонет, вспоминая Его маленьким мальчиком… И это основная причина ее скорби: воспоминание о детстве Иисуса, о Ее любви к Нему, Ее заботах, когда Она переживала даже из-за воздуха, слишком сильно дувшего на Ее маленькое божественное Дитя, в сравнении с тем, что сейчас сделали с Ним люди.

4От Ее стенаний мне становится плохо. И этот Ее жест, когда Она восклицает: «Что они с Тобой сделали, что они сделали, Сын Мой!», не в силах видеть Его таким: обнаженным, окоченевшим, лежащим на камне, – и как бы берет Его на руки, продев одну руку Ему под плечо, а другой прижимая Его к сердцу и убаюкивая, точно так же, как делала это в Рождественской пещере, вызывает у меня рыдания и боль, как будто какая-то рука впивается мне в сердце.

4 октября 1944.

5Страшная душевная тоска Марии.

Мария стоит возле стола для умащения и гладит Иисуса, разглядывает Его, стонет и плачет. Дрожащий свет факелов то и дело освещает Ее, и я вижу крупные капли слез, скатывающихся по крайне бледным щекам Ее исказившегося лица. И слышу Ее слова. Полностью. Очень отчетливо, и то, что произносится лишь одними губами, эту подлинную беседу материнской души с душой Сына. Мне велено записать ее.

6«Бедный Сын! Сколько ран!.. Как Ты пострадал! Смотри, что с Тобой сделали!.. Как Ты холоден, Сын! Твои пальцы ледяные. И как они неподвижны! Кажется, что сломаны. Никогда они такими не были: ни во время глубокого детского сна, ни во время тяжелого сна после Твоих ремесленных трудов… И какие холодные! Бедные ладони! Дай их Своей Маме, Мое сокровище, святая любовь, любовь Моя! Смотри, какие они истерзанные! Да посмотри же, Иоанн, какая пробоина! О! злодеи! Сюда, сюда, дай Своей Маме эту израненную ладонь. Ей станет лучше. О! Я не сделаю Тебе больно… Я приложу поцелуи и слезы, и согрею ее дыханием и любовью. Приласкай Меня, Сын! Ты ледяной, а у Меня жар. Мою лихорадку смягчит Твой холод, и Твой лед оттает от Моего жара. Одну лишь ласку, Сын! Всего несколько часов Я без Твоей ласки, а Мне кажется – столетия. Раньше месяцы проходили без нее, но они казались часами, потому что Я всегда ждала Твоего возвращения, и каждый день превращала в час, а каждый час – в минуту, чтобы убедить Себя, что Ты будешь отсутствовать не месяц или больше, а всего несколько дней, только несколько часов. Почему время теперь тянется так медленно? Ах! Нечеловеческая мука! Потому что Ты мертв. Тебя убили! Тебя больше нет на земле! Нет! Куда бы ни отправилась Моя душа, чтобы отыскать Твою и обнять ее, – потому что встречать Тебя, быть с Тобой, ощущать Тебя было жизнью Моей плоти и духа, – в каком бы месте Я ни искала Тебя в волнении Своей любви, Я больше Тебя не найду, больше не найду! У Меня нет ничего Твоего, кроме этих холодных и безжизненных останков! О, душа Моего Иисуса, о, душа Моего Христа, о, душа Моего Господа, где ты? Зачем вы забрали душу Моего Сына, жестокие гиены, род Сатаны? И отчего вы не распяли Меня вместе с Ним? Испугались совершить еще одно злодеяние? (Ее голос становится все громче и мучительней). Что для вас было убить несчастную женщину, раз вы не поколебались убить Бога, ставшего Плотью? Не взяли на душу еще одно преступление? А разве не более гнусно заставить Мать пережить Своего зверски убитого Сына?»

7Мать, которая не только возвысила голос, но и подняла голову, теперь снова наклоняется над безжизненным лицом и тихо говорит, Ему одному:

«По крайней мере, Мы были бы здесь вместе, в могиле, и так же вместе претерпевали бы крестные муки, и вместе путешествовали бы в загробном мире навстречу Жизни. Но раз уж Я не могу последовать за Тобой в загробный мир, Я могу остаться здесь и ждать Тебя».

Она снова выпрямляется и громко говорит присутствующим:

«Уходите все. Я остаюсь. Закройте Меня здесь вместе с Ним. Я подожду Его. Говорите, так нельзя? Почему нельзя? Если бы Я умерла, разве не лежала бы Я тут, рядом с Ним, в чинном ожидании? Я и буду рядом с Ним, но только на коленях. Я присутствовала при Его первом крике декабрьской ночью, когда Он был нежным и розовым Младенцем. И буду теперь, в эту ночь мира, в которую не стало Христа. О! Подлинная ночь! Света больше нет!.. О, студеная ночь! Любовь умерла! Что ты говоришь, Никодим? Что Я осквернюсь? Его Кровь – не оскверняет. Я не осквернилась даже когда рожала Его. Ах! Как Ты появился на свет, Цветок Моего чрева, не повредив утробы, прямо как благоухающий нарцисс, что распускается из сердца материнской луковицы и дает цветок, даже если эта луковица не знала объятий земли. Непорочное цветение – вот с чем можно сравнить Тебя, Сын, появившийся в результате объятия Небес и рожденный излиянием небесного сияния».

8Теперь убитая горем Мать еще раз склоняется над Сыном, отстранившись от всего, что не есть Он, и тихо шепчет:

«А помнишь, Сын, ту бесподобную сияющую завесу, которая одела все вокруг, когда в этом мире появилась Твоя улыбка? Помнишь тот чудесный свет, который Отец послал с Небес, чтобы окутать таинство Твоего зацветания и сделать для Тебя этот темный мир менее отталкивающим, ведь Ты был Светом, исходящим от Света Отца и Духа Утешителя? А сейчас?.. Лишь мрак и холод… Какой холод! Я вся от него дрожу. Сильнее, чем той декабрьской ночью. Тогда Мое сердце согревала радость Твоего обретения. И у Тебя были два любящих человека… Теперь… Теперь Я одна, и тоже умираю. Но Я буду любить Тебя за других: за тех, кто любил Тебя слишком мало и оставил в минуту скорби, и за тех, кто ненавидел Тебя; буду любить Тебя за весь мир, о Сын Мой. Ты не почувствуешь холода этого мира. Нет, Ты его не почувствуешь. Ты не нарушил Моей утробы при рождении, но чтобы не дать Тебе замерзнуть, Я готова отворить ее и заключить Тебя в объятьях Своего чрева. Помнишь, как это чрево любило Тебя еще маленьким и трепещущим зародышем?.. Оно и сейчас такое же. О, это Мое право и Мой материнский долг. Это Мое желание. Только Мать может иметь его, и может иметь к Сыну такую любовь, бесконечную, как вселенная».

9Ее голос возвысился, и теперь Она говорит совсем громко:

«Идите. Я остаюсь. Вернетесь через три дня, и Мы выйдем вместе. О! Чтобы увидеть, как этот мир вновь преклонится под Твою десницу, Сын! Как прекрасен будет мир в свете Твоей воскресшей улыбки! Мир, содрогающийся от шагов своего Владыки! Земля тряслась, когда смерть вырывала у Тебя душу и Твой дух вылетал из сердца. Но теперь она задрожит… о! уже не от ужаса и боли, но нежным трепетанием, которое Мне неведомо, и о котором только догадывается Моя женственность, тем трепетом, что испытывает девушка, когда после разлуки она слышит шаги своего жениха, спешащего на свадьбу. Даже больше: землю охватит тот священный трепет, которым была Я потрясена до глубины души, когда во Мне оказался Господь, Один из Троицы, и воля Отца из пламени Любви сотворила семя, из которого появился Ты, о Мой святой Младенец, Мое Дитя, совершенно Мое! Весь от Мамы! Весь в Маму!.. У всякого ребенка есть отец и мать. Даже у незаконнорожденного есть какой-то отец и какая-то мать. Но у Тебя была только Мама, чтобы одеть Тебя Плотью из розы и лилии, чтобы соткать узор сосудов, голубых, как наши потоки в Галилее, сотворить эти гранатовые губы, и эти волосы, что изящнее, чем у белошерстных коз на наших холмах, и эти глаза, два Райских озерца. Нет, скорее они из вод единой и четырехчастной Эдемской Реки[2], что несут в себе, в своих четырех рукавах, золото, оникс, берилл и слоновую кость, и алмазы, и пальмы, и мед, и розы, и бесконечные богатства. О, Фисон, о, Гихон, о, Тигр, о, Евфрат – это путь для ангелов, ликующих в Боге, путь для царей, преклоняющихся перед Тобой, Существом, кому-то известным, кому-то незнакомым, но живущим и присутствующим даже в самом темном сердце! Твоя Мама одна дала Тебе все это, сказав Свое „да“… Из музыки и любви Я составила Тебя, из чистоты и послушания сделала Тебя, о Моя Радость! 10Что есть Твое Сердце? Это пламя, отделившееся от Меня, чтобы сплестись в венок вокруг поцелуя, которым Бог наградил Свою Деву. Вот что такое Твое Сердце. А!»

[2] О реке, выходящей из Эдема – см. Быт. 2:10–14.

(Этот крик мучителен до такой степени, что Магдалина спешит на помощь, а вместе с ней Иоанн. Остальные женщины не отваживаются и лишь смотрят украдкой, стоя в проеме, заплаканные и закутанные).

«А! Они разбили его! Вот почему Ты такой холодный и так холодно Мне! Внутри у Тебя больше нет пламени Моего сердца, и Я уже не могу продолжать жить отблеском этого пламени, которое было Моим, и которое Я передала Тебе. Сюда, сюда, сюда, к Моей груди! Пока смерть не настигла Меня, Я хочу Тебя отогреть, убаюкать. Я пела Тебе: „Нету крова, нету пищи, ничего нет, кроме горя“. О пророческие слова! Горе, горе, горе и Тебе, и Мне! Пела Тебе: „Спи, спи у Меня на груди“. Так и сейчас: сюда, сюда, сюда…»

И присев на край камня, Она устраивает Его на коленях, положив руку Сына себе на плечи, подперев Его голову и склонив к Нему Свою, крепко к Себе прижимая, укачивая и целуя, мучительно и душераздирающе.

11Никодим и Иосиф подходят ближе и размещают по другую сторону камня, на чем-то вроде сиденья, сосуды, бинты, чистую плащаницу, кажется, емкость с водой и, по-видимому, клочки из пуха.

Мария, заметив это, громко спрашивает: «Что вы делаете? Чего вы хотите? Приготовить Его? К чему? Оставьте Его на коленях у Матери. Если у Меня получится Его согреть, Он скорее воскреснет. Если Мне удастся утешить Отца и утешить Его от ненависти богоубийц, Отец скорее простит, и Он скорее вернется».

Скорбящая Мать как будто в бреду.

«Нет, не отдам Его вам! Однажды уже отдала, отдала Его этому миру, а мир не принял Его. Он убил Его, потому что не принял. Теперь Я Его больше не отпущу! Что вы говорите? Что любите Его? Да ну! Тогда почему вы Его не защищали? Чтобы сказать о своей любви, вы прождали до тех пор, пока не стало Того, кто мог бы вас услышать. Какая скудная у вас любовь! Но если вы так испугались мира, до такой степени, чтобы не посметь защитить Невинного, вам следовало бы, по крайней мере, возвратить Его Мне, Его Матери, потому что Мать бы Свое Дитя защитила. Она-то понимала, кем Он был и чего заслуживал. Вы!.. Вы считали Его своим Учителем, но ничего не усвоили. Разве не так? Может, Я говорю неправду? Но разве вы сами не видите, что не верите в Его Воскресение? Вы верите в него? Нет. Почему вы стоите там и готовите бинты с ароматами? Потому что считаете Его одним из жалких смертных, которые сегодня окоченели, а завтра начнут разлагаться, и по этой причине желаете Его бальзамировать. Бросьте ваши мази. Придите и поклонитесь Спасителю чистым сердцем Вифлеемских пастухов. Поглядите: Он спит, как тот, кто утомился и отдыхает. Сколько же Он трудился в этой жизни! Он выкладывался все больше и больше, не говоря уже об этих последних часах!.. И теперь отдыхает. Для Меня, для Его Мамы, Он просто большой Ребенок, который устал и задремал. Эти кровать и комната, конечно, весьма убоги! Но и первая Его постель была не многим прекраснее, равно как Его первое обиталище – ненамного веселее. Пастухи тогда поклонились Спасителю как уснувшему Младенцу. А вы поклонитесь Спасителю как уснувшему Победителю Сатаны. И потом, как пастухи, пойдите и скажите миру: „Слава Богу! Грех умер! Сатана побежден! Мир на Земле и на Небе между Богом и человеком!“. Приготовьте пути для Его возвращения. Я посылаю вас. Я, для кого Материнство стало Священнослужением. Идите. Я сказала, что не хочу этого. Я уже омыла Его Своими слезами. И хватит. В остальном нет надобности. И не думайте все это класть на Него. Ему будет намного легче воскреснуть, если Он будет свободен от этих бесполезных погребальных повязок.

Что ты на Меня так смотришь, Иосиф? И ты, Никодим? Или сегодняшний кошмар сделал вас туго соображающими? Рассеянными? Не помните? „Этому злому и прелюбодейному поколению, которое требует знамения, будет дано только знамение Ионы… Что Сын Человеческий проведет три дня и три ночи в сердце земли“. Не вспоминаете? „Сын Человеческий предается в руки людей, которые убьют Его, но на третий день Он восстанет“. Не вспоминаете? „Разрушьте этот Храм истинного Бога, и в три дня Я восстановлю его“[3]. О люди, этим Храмом было Его Тело. Качаете головой? Вы Меня жалеете? Думаете, Я сошла с ума? Как же так? Воскрешал мертвых и не сможет воскресить Сам Себя? 12Иоанн?»

[3] Мария цитирует пророчества Иисуса о Своем Воскресении, произнесенные Им в присутствии учеников в разное время.

«Мать!»

«Да, зови Меня „мать“. Не могу жить и думать, что Меня так уже не назовут! Иоанн, ты присутствовал, когда Он воскресил из мертвых дочку Иаира и юношу из Наина[4]. Они были действительно мертвы, не так ли? Это было не просто тяжелое беспамятство? Ответь».

[4] Эти воскрешения описаны в Мк. 5: 35–43, Лк. 7: 12–15.

«Они были мертвы. Девочка в течение двух часов, юноша – полтора дня».

«И поднялись по Его приказу?»

«И поднялись по Его приказу».

«Вы слышали? Вы двое, слышали? Почему же вы качаете головой? А! Может быть, хотите сказать, что жизнь намного проще возвращается в тех, кто невинен и юн. Но Мой Ребенок – сама Непорочность! И Он остался Юным. Он Бог, Мой Сын!..» – измученными и безумными глазами Мария смотрит на двоих мужчин, которые подавленно, но неумолимо раскладывают свитки бинтов, уже пропитанных ароматами.

Мария делает два шага. Перед этим Она опускает Сына на камень с той нежностью, с какой новорожденного кладут в колыбель. Затем делает два шага и наклоняется к основанию погребального ложа, где коленопреклоненно рыдает Магдалина, берет ее за плечи, трясет и зовет ее: «Мария. Скажи. Эти люди думают, что Иисус не может воскреснуть, поскольку Он мужчина и скончался от ран. Но не старше ли Него твой брат?»

«Старше».

«И не был ли он одной сплошной раной?»

«Да, был».

«Не начал ли он уже разлагаться прежде, чем его опустили в гробницу?»

«Да, начал».

«И не воскрес ли он из мертвых после четырех бездыханных дней разложения?»

«Да, воскрес».

«И что же?»

13Повисает долгая суровая тишина. И после – нечеловеческий вопль. Мария теряет равновесие, прижав ладонь к груди. Ее поддерживают. Но Она отталкивает их. Кажется, что отталкивает сочувствующих. На самом деле Она отталкивает нечто, что видит только Она одна. И при этом кричит: «Назад! Назад, жестокий! Только не такая месть! Замолчи! Не хочу слышать тебя! Замолчи! А! Он вгрызается в Мое сердце!»

«Кто, Мать моя?»

«О, Иоанн! Это Сатана! Сатана, который говорит: „Он не воскреснет. Никто из пророков не предсказал этого“. О Боже Всевышний! Помогите Мне, кто-нибудь, о добрые души, о милосердные! Мой разум колеблется! Я уже ничего не помню. Что сказано у пророков? Что говорят псалмы? Ох! Кто повторит Мне те места, где говорится о Моем Иисусе?»

И именно Магдалина своим органным голосом начинает декламировать псалом Давида о Страданиях Мессии[5].

[5] Псалом 21.

Поддерживаемая Иоанном, Мария плачет еще горше, и Ее слезы падают на умершего Сына, основательно увлажняя Его. Мария замечает это и начинает вытирать, тихо приговаривая: «Так много слез. Когда Ты терпел такую жажду, Я не могла дать Тебе ни одной капли. А теперь… Я Тебя всего залила! Ты словно растение, покрытое обильной росой. Вот, Твоя Мама сейчас Тебя вытрет, Сын! Ты вкусил так много горечи! Пусть же хотя бы соль и горечь материнских слез не коснутся Твоих раненных губ!..»

Потом, громче, зовет: «Мария. Давид не говорит… Знаешь Исайю? Напомни его слова…»

Магдалина повторяет отрывок о Страстях и заканчивает всхлипывая: «…Он предал душу Свою на смерть и был причислен к злодеям, Он, который понес грехи мира и ходатайствовал за грешников»[6].

[6] Ис. 53:12.

«О! Замолчи! Не надо про смерть! Он не предан на смерть! Нет! Нет! О! Ваше неверие, вкупе с искушением Сатаны, подвергает сомнению Мое сердце! И что, Я должна не верить Тебе, Сын?! Не верить Твоему святому слову? О! Если бы Ты обратился к Моей душе! Отзовись. С дальних берегов, куда Ты отправился освободить тех, кто ждет Твоего пришествия, подай Свой голос Моей страждущей душе, которая здесь и готова внимать Тебе. Скажи Своей Матери, что вернешься. Скажи: „На третий день Я воскресну“. Умоляю Тебя, Сын и Бог! Помоги Мне защитить Мою веру. Сатана обвил ее своими кольцами, чтобы удушить. Он отвел свою змеиную пасть от человеческой плоти, поскольку Ты вырвал у него эту добычу, и теперь кривыми отравленными зубами он впился в плоть Моего сердца, парализуя его биение, его силу и тепло. Боже! Боже! Боже! Не позволяй Мне быть недоверчивой! Не позволяй сомнению сковать Меня! Не дай Сатане беспрепятственно толкать Меня к отчаянию! Сын! Сын! Положи Мне на сердце Свою ладонь. Это изгонит Сатану. Положи ее Мне на голову. Это вновь возвратит ей Свет. Освяти Мои губы лаской, чтобы они окрепли и произнесли: „Верую“ даже перед лицом всего неверующего мира. О! Как же тяжко не верить! Отец! Нужно больше прощать тем, кто не верует. Потому что когда перестаешь верить… когда перестаешь верить… все ужасное наступает очень легко. Это Тебе говорю Я… Я, испытывающая подобную муку. Отец, помилуй неверующих! Дай им, Святой Отец, дай им ради той Жертвы, которая была принесена, и ради Меня, жертвы, которая приносится сейчас, даруй Твою Веру лишенным веры!»

14Долгая тишина.

Никодим и Иосиф делают какой-то знак Иоанну и Магдалине.

«Пойдем, Мать», – это говорит Магдалина, пытаясь оторвать Марию от Сына и отделить пальцы Иисуса, переплетенные с пальцами Марии, которая целует их и плачет.

Мать выпрямляется. Вид у Нее торжественный. Последний раз Она касается бедных обескровленных пальцев и кладет безжизненную руку, вытянув ее вдоль Тела. Потом опускает Свои руки вниз и, стоя прямо, со слегка откинутой назад головой, начинает возносить молитвы. Не слышно ни слова. Но по всему Ее виду ясно, что Она пребывает в молитве. Она, истинная Служительница алтаря, в момент приношения Даров. «Приносим преславному величию Твоему от Твоих даров и даяний Жертву чистую, Жертву святую, Жертву непорочную…»[7]

[7] Мария Валторта приводит на латыни цитату из Римской мессы.

Потом оборачивается: «Можете продолжать. Однако Он воскреснет. Напрасно вы не доверяете Моему рассудку и слепы к истине, которую Он возвестил вам. Напрасно Сатана собирается посягнуть на Мою веру. Для искупления мира недостает еще и этого мучения, что предлагает Моему сердцу побежденный Сатана. Я претерплю его и принесу его в дар потомкам. До свидания, Сын! До свидания, Мое Дитя! До свидания, Мой Мальчик! До свидания… До свидания… Святой… Хороший… Любимейший и достойнейший любви… Красота… Радость… Источник исцелений… До свидания… Я целую Твои глаза… Твои губы… Твои золотые волосы… Твои замерзшие конечности… Твое пронзенное Сердце… о! Твое пронзенное Сердце… Я целую… целую… целую… До свидания… До свидания… Господь! Помилуй Меня!»

[19 февраля 1944]

15Двое сведущих в этом деле мужчин[8] закончили подготовку пеленаний.

[8] Иосиф и Никодим.

Они подходят к столу и полностью разоблачают Иисуса. Очень поспешно совершая положенные приготовления, они проводят, как мне кажется, губкой или куском ткани над разными частями Тела, покрывая их множеством капель.

Потом намазывают все Тело мазями. На них непосредственно накладывают слой благовонной помады. Перед этим его подняли, очистив каменный стол и уложив на него плащаницу, более половины длины которой свисает с изголовья этого ложа. Его снова кладут, уже на грудь, и намазывают всю спину, бедра и голени. Всю тыльную сторону. Потом осторожно переворачивают, наблюдая, чтобы смесь из ароматических веществ не отпадала, и тогда намазывают спереди, сначала туловище, потом конечности. В первую очередь ступни, потом ладони, которые они соединяют внизу живота.

Эта смесь благовоний, должно быть, такая же клейкая, как каучук, потому что я вижу, что Его ладони остаются на месте, тогда как раньше они, будучи безжизненными, все время соскальзывали под действием веса. Ступни же нет. Они сохраняют свое положение: одна прямая, другая – несколько вытянута.

В последнюю очередь приступают к голове. После осторожного намазывания, таким образом, что черты лица затушевываются под слоем мази, они подвязывают бинтом подбородок, чтобы рот оставался закрытым.

Мария стонет все громче.

Затем поднимают свисающую часть плащаницы и накладывают ее на Иисуса. Он исчезает под ее грубым полотном. Остается только фигура, покрытая тканью.

Иосиф проверяет, все ли в порядке, и кладет на лицо еще один льняной платок, а также другие куски материи, похожие на короткие и широкие прямоугольные полоски, которые они протягивают справа налево поверх Тела, чтобы удержать плащаницу на месте, и чтобы она лучше прилегала к Телу. Это не та характерная перевязка, которую можно видеть на покойниках и которая присутствовала, например, на воскресшем Лазаре. Это лишь ее малая часть.

Теперь уже Иисус совершенно исчез. Даже фигура теряет очертания под покрывалами. Она выглядит как вытянутая груда тканей, поуже в концах и пошире в середине, лежащая на сером камне. Мария плачет в голос.

[4 октября 1944]

16Иисус говорит:

«И это мучение периодическими приступами продолжалось до рассвета Воскресенья. В продолжение Моих Страстей было только одно искушение. Но Мать, будучи Женщиной, снова и снова страдала за женщину[9], повинную во всех грехах. И Сатана обрушился на Победительницу со стократной жестокостью.

[9] Еву.

Мария одолела его. На Ее долю выпало самое нестерпимое искушение. Искушение для Материнской плоти. Искушение для Материнского сердца. Искушение для Материнского духа. Мир считает, что Спасение совершилось с Моим последним дыханием. Нет. Его довершила Мать, прибавив Свое тройное мучение для освобождения от тройного соблазна, три дня сражаясь с Сатаной, который хотел побудить Ее отвергнуть Мое Слово и перестать верить в Мое Воскресение. Мария была единственной, продолжавшей верить. Она велика и блаженна, в том числе благодаря этой вере.

Ты познакомилась и с этим. С мучением, которое было сопоставимо с Моей Гефсиманской мукой. Мир не поймет этой страницы. Однако те, „кто в мире сем, но не от мира сего“, постигнут это, и их любовь к Скорбящей Богоматери только возрастет. Вот зачем Я показал это.

Иди с миром, и Наше благословение с тобой».

Ступни ног - направление на Сион .
Руки - соединение Земли с Небом

ТЦ .

Passiflora INCARNATA - Пассифлора инкарнатная, Абрикосовая лиана.

Пассифлора - род лиановидных растений из семейства Страстоцветные, произрастающих в тропическом и субтропическом климате Австралии, Азии, Америки, в частности в Перу и Бразилии, в Средиземноморье, а один вид на Мадагаскаре. Род включает в себя около 500 видов внешне уникальных растений. Встречаются однолетние и многолетние разновидности, растущие как травянистые растения или вечнозеленые лазящие кустарники-лианы, с рассеченными перистыми или простыми мясистыми темно-зелеными листьями длиной до 10 см, которые могут менять форму по мере взросления. У большинства видов на черешках и листьях имеются специфично расположенные желёзки, из которых выделяется жидкость, в природе служащая для привлечения муравьев, защищающих растение от гусениц. Из пазух листьев растут простые неразветвленные усики, самостоятельно тянущиеся к опоре. Стебли растения одеревеневают по мере роста.

В тропиках Америки цветы опыляют колибри, в других условиях этот процесс производится вручную. После цветения пассифлора образует плоды-ягоды до 6 см в длину, содержащие черные семена. Широко известны съедобные кисловатые на вкус душистые плоды маракуйи и гранадиллы. Неспелые плоды всех видов пассифлор содержат цианиды.

Пассифлора инкарнатная - неприхотливая и морозоустойчивая лиана, достигающая 6-10 м длины. Цветки бывают различной окраски. Лимонно-желтые слегка кислве плоды очень приятны на вкус. Многие пассифлоры обладают целебными свойствами, но данный вид наиболее интересен в медицинском отношении.
Название рода происходит от латинского "passio" - "страдание, страсти", и "flos" - "цветок", что дало распространенное название русского варианта растения Страстоцвет. Данное название было дано растению миссионерами Южной Америки в 17 веке. Они находили в различных частях цветка пассифлоры сходство с орудиями страстей Господних: пестики с тремя рыльцами - гвозди, круг красноватых тычинок - кровавый терновый венец, пять пыльников - пять ран, лист с тремя лопастями - копье, желёзки на обратной стороне листа - тридцать серебренников Иуды. Также в форме цветков усматривали стигматы, кровоточащие отметины, необъяснимым образом появляющиеся у верующих на местах ран распятого Спасителя. Находились люди, осуждавшие поиск религиозных символов в различных частях растения, как суеверие. Японцы ассоциируют цветок растения с часами, а в России за сходство со знаменитым орденом пассифлору также называют Кавалерская звезда.

Польза: Многие разновидности пассифлоры давно используются в медицине и фармакологии. Из листьев растения выпускаются таблетки, экстракты и сиропы. Благодаря позитивному влиянию на ЦНС человека седативные средства, приготовленные на основе растения, воздействуют на организм мягко, укрепляют сон и не вызывают дискомфорта при пробуждении. Растение является прекрасным природным успокаивающим средством, снимает нервозность и раздражительность, является составляющей частью препарата "Новопассит". Препараты, приготовленные на основе пассифлоры, помогают справиться с головной болью, климактерическими расстройствами, снимают судороги и спазмы, утоляют боль, снимают воспаления, улучшают память, работоспособность и потенцию, а также снижают влечение к алкоголю. Препараты, приготовленные на основе пассифлоры не вызывают привыкания и не обладают побочными эффектами.

Уход: Пассифлора очень популярна у цветоводов, благодаря отсутствию капризности и быстрому росту. Предпочитает яркое освещение, однако в полуденные летние часы растение лучше притенять от прямых солнечных лучей во избежание ожогов. На южных окнах демонстрирует максимальное цветение, прекрасно растет на западных и восточных, на подоконниках северных окон и в легкой тени - растет, но весьма скудно цветет. Можно выносить на свежий воздух в теплое время года. В зимний период желательно досвечивать лампами. Требует постоянного притока свежего воздуха, но не переносит сквозняков. В летний период комфортной температурой является 20-25°C, при жаре превышающей 30°C растение быстро теряет декоративность, желтеет, сохнет и очень плохо цветет. Зимой в период покоя нуждается в прохладном отдыхе при температуре 10-15°C, без предоставления таких условий может потерять листья и даже погибнуть.

611. Закрытие Гробницы и возвращение в Сионскую горницу
28 марта 1945.

1Иосиф Аримафейский гасит один из факелов, бросает прощальный взгляд и направляется к выходу из гробницы, держа в руке другой, горящий, факел.

Мария склоняется еще раз, чтобы поцеловать Сына через покрывала. И пытается обуздать Свою боль, сдерживая ее под видом почтения к Покойному, который уже забальзамирован и больше не принадлежит Ей. Но приблизившись к закрытому Лицу, Она перестает контролировать Себя и ввергается в новый приступ отчаяния.

С трудом Ее поднимают, и с еще большим трудом – оттаскивают от погребального ложа. Разбросанные облачения снова приводят в порядок и, скорее неся, чем поддерживая, уводят прочь бедную Мать. Она удаляется, оборачиваясь, чтобы увидеть, увидеть Своего Иисуса, который остается один во мраке гробницы.

2В вечернем свете они выходят в затихшие заросли. Тот относительный свет, что появился после Голгофской трагедии, уже погас под наплывом опускающейся ночи. И там, под густыми ветвями, еще лишенными листьев и едва украшенными бело‑розовыми бутонами зацветающих яблонь, – странно припозднившихся в этом саду Иосифа, в то время как повсюду они уже покрылись цветами и даже мелкой завязью, – темнее, чем где бы то ни было.

Тяжелый могильный камень сдвигают в приготовленный для него паз. Несколько длинных ветвей раскидистого розового куста, свисающие с вершины грота до самой земли, кажется, бьются в эту каменную дверь и вопрошают: «Зачем ты закрываешься перед рыдающей Матерью?». И еще кажется, будто они проливают кровавые слезы, когда роняют красные лепестки, и их венчики ложатся вдоль темного камня, а закрытые бутоны колотятся в эти неумолимые врата.

3Но вскоре иная кровь и иные слезы увлажняют вход в гробницу. Мария, которая до сих пор довольно-таки смиренно всхлипывала, опираясь на Иоанна, вдруг освобождается от поддержки ученика с криком, который, думаю, заставил задрожать даже корни всех этих насаждений, и кидается ко входу, наваливается на каменный выступ, пытаясь сдвинуть его, безуспешно обдирая пальцы и ломая ногти, и даже упираясь в этот грубый камень головой. И в Ее крике слышится рычание львицы, бьющейся у входа в западню, куда угодили ее львята, жалобное и свирепое от материнской любви.

Сейчас в Ней не осталось ничего от кроткой Девы из Назарета, от терпеливой Женщины, знакомой доселе. Она теперь только мать. Просто мать, всеми силами души и тела привязанная к своему ребенку. Она самая настоящая «хозяйка» того тела, которое произвела на свет, единственная хозяйка после Бога, и не желает, чтобы у Нее похитили Ее собственность. Она как «царица», которую лишили короны: Сына, Ее Сына.

Весь тот протест и все то возмущение против несправедливости мира к Своему Ребенку, которые в течение этих тридцати трех лет испытывала бы любая другая женщина, весь тот законный и праведный гнев, который испытала бы любая мать в продолжение этих последних часов, желая своими руками и зубами разорвать и уничтожить убийц своего сына, все подобные чувства, над которыми Она всегда господствовала из любви к роду человеческому, пробудились в этот миг в Ее сердце, закипели в Ее крови. Но будучи смиренной даже в Своем безумном горе, Она не желает зла и не проклинает. Она только просит, чтобы камень отодвинулся и дал Ей пройти, потому что Ее место – внутри, там, где Он. Она всего лишь просит людей, безжалостных в своем сострадании, послушаться Ее и открыть.

После ударов о неподатливый камень, оставивших на нем следы крови от губ и ладоней, Она поворачивается, опираясь распростертыми руками на два его угла, и, грозная в Своем величии скорбящей Матери, требует: «Откройте! Не хотите? Ладно, Я остаюсь тут. Нельзя внутри? Значит, здесь, снаружи. Здесь Мой хлеб и Моя постель. Здесь Мое жилище. У Меня нет ни другого дома, ни другой цели. Вы можете идти. Возвращайтесь в этот отвратительный мир. Я остаюсь тут, где нет алчности и запаха крови».

«Тебе нельзя, Госпожа!»

«Тебе нельзя, Мать!»

«Тебе нельзя, Мария, дорогая!»

И они пытаются оторвать Ее ладони от камня, страшась этих глаз, в которых появился такой незнакомый блеск, делающий их жесткими и властными, остекленевшими и светящимися.

4Самоуправство не уживается с кроткими, а смиренные не могут надолго поддаться высокомерию… И пылкая воля Марии вместе с Ее повелительным настроем внезапно пропадают. Ее взгляд снова становится как у измученной горлицы, жесты утрачивают внушительность, голова умоляюще склоняется, и, сложив руки, Она просит: «О! Оставьте Меня! Ради ваших усопших, ради тех живых, кого вы любите, сжальтесь над бедной Матерью!.. Услышьте… Услышьте Мое сердце. Ему нужен покой, чтобы унять это жестокое сердцебиение. Оно началось там, на Голгофе. Молоток стучал тук, тук, тук… и каждый удар ранил Моего Ребенка… бил Мне по мозгам и по сердцу… и Моя голова наполнена этими ударами, а сердце стучится так же быстро, как это тук, тук, тук в ладонях и в ступнях Моего Иисуса, Моего маленького Иисуса… Мое Дитя! Мое Дитя!..»

Ее вновь охватывает мука, казалось, утихшая после Ее молитвы к Отцу около камня помазания. Все плачут.

«Мне надо перестать слышать крики и удары. А мир полон голосов, полон шума. Каждый голос звучит для Меня „гласом велиим“[1], от которого кровь застывает в жилах, а каждый шум кажется гулким ударом молотка о гвоздь. Мне надо не видеть человеческих лиц. А мир полон лиц… Уже почти двенадцать часов, как Я вижу лица убийц… Иуда… распинатели… священники… иудеи… Все, все убийцы!.. Прочь! Прочь… Больше не хочу никого видеть… В каждом человеке есть и волк, и змея… Я чувствую отвращение и страх по отношению к человеку… Оставьте Меня тут, под этими тихими деревьями, на этой цветущей траве. Скоро появятся звезды… Они всегда были друзьями, Его и Моими… Вчера вечером они составили Нам компанию в Наших одиноких борениях… Они знают столько всего… Они приходят от Бога… О, Боже! Боже!..» – Она с плачем становится на колени: «Дай Мне покоя, Боже Мой! Не оставь Мне ничего, кроме Себя!»

[1] Велий – великий, громкий (ц.-слав.).

5«Пойдем, Дочь. Бог дарует Тебе покой. Но все равно, пойдем. Завтра пасхальная суббота. Мы не сможем прийти и принести Тебе поесть…»

«Не надо! Не надо! Мне не нужно никакой еды! Мне нужно Мое Дитя! Я насыщена Своим горем и утолена Своими слезами. Вот… Слышите, как плачет эта совка? Она плачет вместе со Мной, и скоро заплачут соловьи. А завтра, перед рассветом, заплачут лесные жаворонки и славки-черноголовки, и все те птицы, которых Он любил, и прилетят горлицы, чтобы вместе со Мной стучаться в этот камень и голосить: «Встань, Любовь Моя, и выйди! Любовь Моя, что прячется в расселине скалы и в тайнике утеса, покажи Мне Свое лицо, дай Мне услышать Твой голос»[2]. А-а-а! Да что Я говорю! Даже они, даже они, злобные убийцы, обращались к Нему словами из Песни Песней! Да, дочери Иерусалима, придите и посмотрите на вашего Царя и на ту диадему, которой Его короновало Отечество в день Его обручения со Смертью, в день Его искупительной победы!»

[2] Песнь 2: 13–14.

«Гляди, Мария! Кажется, это стражники Храма. Давай уйдем отсюда, чтобы они не причинили Тебе обиду».

«Стражники? Обиду? Нет. Они трусливы. Трусливы. И если бы Я, страшная в Своем горе, двинулась на них, они бы обратились в бегство, как Сатана перед Богом. Но Я помню, что Я Мария… и не нападу, хотя бы и имела на это право. Буду доброй… они Меня даже не заметят. А если заметят и спросят, что Мне нужно, скажу им: „Позволения подышать благоуханным воздухом, идущим из этой расселины“. Скажу: „Именем ваших матерей“. У каждого есть мать… даже милосердный разбойник так сказал…»

«Но эти хуже разбойников. Они будут оскорблять Тебя».

«О… Есть ли еще такое оскорбление, с которым Я не знакома, после тех, что были сегодня?»

6И все-таки Магдалина находит убедительный довод, чтобы уговорить Скорбящую подчиниться: «Ты добрая, Ты святая, Ты веруешь и Ты стойкая. Но мы-то каковы?.. Ты ведь знаешь! Большинство сбежало. Оставшиеся боязливы. Неуверенность, которая уже есть в нас, может нас побороть. Ты Мать. И у Тебя есть долг и право не только по отношению к Сыну, но и по отношению к тому, что Ему принадлежит. Ты должна возвратиться к нам, быть среди нас, чтобы собрать нас вместе, ободрить нас, чтобы вселить в нас Свою веру. После Твоего справедливого упрека в адрес нашей боязни и неверия Ты сказала так: „Ему будет намного легче воскреснуть, если Он будет свободен от этих бесполезных повязок“. Я же скажу Тебе: „Если мы сумеем объединиться вокруг веры в Его Воскресение, тогда Он быстрее воскреснет. Мы призовем Его нашей любовью…“ Матерь, Матерь моего Спасителя, вернись к нам, Ты, любовь от Бога, и поделись с нами Своей любовью! Ты же не хочешь, чтобы несчастная Мария из Магдалы заблудилась снова, после того как Он с таким состраданием спас ее?»

«Не хочу. Я бы поставила это Себе в вину. Ты права. Я должна вернуться… разыскать апостолов… учеников… родственников… всех… И сказать… сказать: поверьте. Сказать: Он прощает вас. Кому Я это уже говорила?.. Ах! Искариоту… Надо… да, надо найти и его… потому что он самый великий грешник…» – Мария не поднимает головы и дрожит, словно бы испытывая отвращение, и наконец, говорит: «Иоанн, ты найдешь его. И приведешь его ко Мне. Ты должен это сделать. И Я должна это сделать. Отче, пусть это тоже будет совершено для искупления Человечества. Пойдем».

Она поднимается, и они покидают сумрачные заросли. Стражники наблюдают за их уходом, не проронив ни слова.

7Дорога, пыльная и размытая прошедшими по ней людскими потоками, разбитая ногами, камнями и палками, вьется вокруг Лобной горы, достигая главного пути, идущего параллельно городским стенам. И здесь следы того, что произошло, становятся еще заметней. Дважды Мария вскрикивает и наклоняется, изучая дорогу в этом чахлом свете, поскольку Ей кажется, что Она видит кровь, и Она думает, что это кровь Ее Иисуса. Однако это всего лишь лоскутки материи, оторванные, я думаю, в сутолоке бегства. Ручеек, что спешит вдоль дороги, тихо бормочет в глубокой тишине, царящей повсюду. Со стороны города не слышно ни звука, как будто он покинут.

Вот мостик, что ведет к крутому пути на Голгофу. И перед ним – Судные Ворота. Прежде чем скрыться в них, Мария оборачивается, чтобы взглянуть на вершину Лобной горы… и безутешно плачет. Потом произносит: «Пойдемте. Только ведите Меня вы. Я не хочу видеть Иерусалима, ни его улиц, ни его жителей».

«Хорошо, только поторопимся. Скоро закроют ворота, и – видишь? – возле них усиленная охрана. Рим опасается волнений».

«В этом он прав. Иерусалим – это логово тигров! Выводок убийц! Скопище разбойников. И эти узурпаторы нацеливают свои хищные клыки не только на имущество, но и на жизни. 8Тридцать два года они покушались на жизнь Моего Ребенка… Он был ягненком из молока и роз, ягненком с золотыми локонами… Он едва научился говорить „Мама“ и делать первые шаги, и смеяться, показывая редкие зубки между бледно‑коралловыми губами, когда они пришли, чтобы зарезать Его… Теперь они утверждают, что Он богохульствовал и нарушал субботу, и подстрекал к восстанию, и претендовал на престол, и грешил с женщинами… Но что Он мог сделать тогда? Какие богохульства Он мог произнести, если Он только‑только научился звать Маму? Как Он мог преступать Закон, если Он, божественная Невинность, был тогда и по‑человече­ски невинным Младенцем? К какому мятежу мог Он подстрекать, когда Он даже не ведал что такое каприз? Претендовать на престол? У Него и так был престол на земле и на Небе, и Он не требовал иных. На Небесах Он пребывал на лоне Отца, на земле – на Моем лоне. Он ни разу не бросил чувственного взгляда, и вы, молодые красавицы, можете это подтвердить. Но тогда, но тогда… Его чувства ограничивались потребностями в тепле и питании, и Он ухаживал, да, только за Моей теплой материнской грудью, на которую клал Свое личико и так засыпал, да за круглыми сосками, из которых молоком струилась Моя любовь… О! Мое Дитя!.. И они захотели Твоей смерти! Вот что они захотели у Тебя отнять: жизнь! Твое единственное сокровище. Решили отнять Мать у Сына, и Сына у Матери, дабы сделать Нас самыми несчастными и одинокими во Вселенной. Зачем отнимать жизнь у Жизни? Зачем присваивать себе право забирать такую вещь, как жизнь: достояние растений и животных, достояние человека? Мой Иисус у вас ничего не требовал. Ни денег, ни драгоценностей, ни домов. У Него был один домик, маленький и священный, и Он его покинул ради вас, люди-шакалы. Он отрекся ради вас от того, что есть даже у детенышей животных, и ушел в мир бедным и одиноким, не имея даже той постели, которую смастерил для Него Праведный[3], не имея и того хлеба, что готовила для Него Его Мама.

[3] Иосиф Обручник.

Он спал где придется, и ел что придется. В домах ли добрых людей, как один из сынов человеческих, или на подстилке из луговых трав, под присмотром звезд. Сидел за трапезой, или делил с птицами Божьими зернышки пшеницы и дикой ежевики. И ничего не требовал от вас. Наоборот, давал вам. Все, чего Он хотел – это жить, чтобы подарить вам Жизнь в Своем Слове. А вы, и ты, Иерусалим, лишили Его этой жизни. Утолился ты Его Кровью? Насытился Его Плотью? Или тебе еще мало? И ты хочешь, как гиена после летучих мышей и стервятников, питаться Его мертвым Телом и, не насытившись позором и мучениями, собираешься свирепствовать дальше, наслаждаясь бесчестьем Его останков и повторным созерцанием Его боли, Его содроганий, Его рыданий и Его конвульсий во Мне, Матери Убитого? 9Мы пришли? Почему вы остановились? Чего хочет от Иосифа этот мужчина? Что он говорит?»

Действительно, Иосифа остановил один из редких прохожих, и в абсолютной тишине пустынного города их слова слышны очень четко.

«Известно, что ты входил в дом Пилата. Нарушитель Закона. Ты за это ответишь. У тебя нет права совершать Пасху. Ты осквернился».

«И ты тоже, Хелкия. Ты до меня дотронулся, а я весь покрыт кровью Христа и Его предсмертным потом».

«А-а! Кошмар! Прочь! Прочь! Вместе с этой кровью!»

«Не беспокойся. Ты уже отвергнут. И проклят».

«И ты тоже, тоже проклят. И не думай, что раз ты заигрываешь с Пилатом, то сможешь похитить это Тело. Мы приняли меры для того, чтобы эта игра закончилась».

Никодим не спеша приблизился к ним, в то время как женщины остались с Иоанном, прислонившись к закрытым воротам.

«Мы заметили», – отвечает Иосиф, – «Трусы! Вы боитесь даже мертвого! Но своим садом и своей гробницей я могу распоряжаться, как мне угодно».

«Увидим».

«Увидим. Я буду жаловаться Пилату».

«Да. Ты прелюбодействуешь с Римом, пока».

Никодим выступает вперед: «Лучше с Римом, чем с Дьяволом, как вы, богоубийцы! Впрочем, скажи мне: с чего это ты петушишься? Только что в ужасе спасался бегством. Уже приходишь в себя? Тебе еще не достаточно того, что было? Разве твой дом не сгорел? Трепещи! Кара не закончилась, она, напротив, только подступает. Она нависает над тобой, как языческая Немезида. Ни стражники, ни печати[4] не помешают Судящему встать и покарать».

[4] Иудейские власти запечатали надгробный камень, чтобы исключить похищение Тела Иисуса учениками.

«Ненавистный!» – убегая Хелкия налетает на женщин. Понимая, кто они, отпускает ужасное ругательство в адрес Марии.

10Иоанн, не говоря ни слова, прыгает на него пантерой, обхватывает и валит на землю. Удерживая его коленями, вцепляется руками в шею и требует: «Моли Ее о прощении, или я тебя задушу, дьявол». И не отпускает его до тех пор, пока тот, придавленный и почти задушенный, не выкрикивает хриплым голосом: «Пощади».

Однако этот крик привлек-таки внимание патруля: «Стой! Что происходит? Новые мятежи? Всем оставаться на месте или применим оружие. Кто вы?»

«Иосиф Аримафейский и Никодим, уполномоченные Проконсулом похоронить казненного Назарянина, возвращаемся обратно с погребения, вместе с Его Матерью, сыном, родственницами и их подругами. Этот нанес Матери оскорбление, и его заставили просить прощения».

«Только и всего? Вам следовало бы его зарезать. Идите. Солдаты, арестуйте этого. Чего еще хотят эти вампиры? Материнских сердец? Привет, иудей!»

«Какой ужас! Как будто они уже не люди… Иоанн, будь с ними поспокойнее. Вспомни Моего и твоего Иисуса. Он проповедовал прощение».

«Ты права, Мать. Но они – преступники и заставляют меня выходить из себя. Это нечестивцы, они оскорбляют Тебя. И я не могу этого позволять».

11«Да, они преступники. И знают это. Посмотри, как мало их на улицах. И как эти немногие стараются не попадаться на глаза. Совершив преступление, злодеи испытывают страх. У Меня вызывает отвращение видеть, как они разбегаются по домам и от страха запираются изнутри. И Я понимаю, что они все повинны в богоубийстве. Погляди, Мария, на этого старика. Он уже одной ногой в могиле; и однако сейчас, когда на него падает свет из открытой двери, Мне кажется, что Я видела, как он шагал с проклятиями вслед Моему Иисусу, туда, на Голгофу… И обзывал Его вором… Мой Иисус – вор?! Вон тот юноша, почти мальчишка, произносил непристойные ругательства, призывая на себя Его Кровь… Ох, злосчастный!.. А тот мужчина? Мускулистый и крупный, мог ли такой удержаться, чтобы не ударить? О! не хочу видеть! Поглядите: через их лица просвечивают черты их души и… их обличья уже не человеческие, а бесовские… Они были очень смелы против Связанного, против Распятого… А сейчас убегают, скрываются, прячутся. Боятся. Кого? Мертвеца. Для них Он всего лишь мертвец, ведь они отрицают Его Божественность. Так чего же они тогда боятся? От кого запирают двери? От угрызений совести. От наказания. Не поможет. Эти угрызения в вас самих. И будут преследовать вас всегда. И наказание это – не человеческое. Так что против него не помогут ни запоры, ни засовы, ни замки на дверях. Оно нисходит с Небес, от Бога, карающего за Принесенного в жертву, проникая сквозь стены и двери, и клеймит вас своим небесным огнем для той исключительной кары, что ожидает вас потом. Мир придет ко Христу, к Божьему и Моему Чаду, придет к Тому, кто был пронзен ради вас, но вы будете навеки отмечены, Каины Божии, заклеймены как позор человеческого рода. Я, рожденная от вас, Я, Матерь всем, должна признаться, что для Меня, вашей дочери, вы были больше, чем приемная семья, и что среди несметного количества Моих детей именно вы заставили Меня сделать наибольшее усилие, чтобы принять вас, поскольку запятнали себя злодеянием против Моего Чада. И вы не раскаетесь, и не скажете: „Ты был Мессией. Мы признаём Тебя и преклоняемся пред Тобой“… Вот еще один римский патруль. Нет больше Любви на этой земле. И нет Мира среди людей. Как дым от коптящих факелов, распространяются Ненависть и Вражда. Правители напуганы этой неистовой толпой. Они по опыту знают: когда этот дикий зверь, называющий себя человеком, попробует вкуса крови, он делается жадным до кровопролития. Но не страшитесь таких. Это не настоящие львы или пантеры. Это презренные гиены. Они бросаются на беззащитного ягненка. Но они боятся льва[5], вооруженного копьями и властью. Не страшитесь этих ползучих шакалов. Звук ваших чеканных шагов обращает их в бегство, а сверкание ваших копий делает их смиреннее кроликов.

[5] Лев – здесь: символ Рима.

12Эти копья! Одно из них отверзло сердце Моего Сына! Которое из них? Их вид – это стрела и в Мое сердце… И все же Мне хотелось бы подержать их этими дрожащими руками и увидеть, на котором из них до сих пор остались следы крови, и сказать: „Вот оно! Дай Мне его, солдат! Дай его Матери в память о твоей далекой матери, и Я помолюсь за нее и за тебя“. И ни один солдат не отказал бы Мне. Потому что они, военные, были самыми добрыми перед лицом этих мучений Сына и Матери. О! Почему Я не подумала об этом там, наверху? Я была как оглушенная. Я была ошарашена этими ударами… О! эти удары! Кто сделает так, чтобы Я их больше не слышала, тут, в Моей несчастной голове? Копье… Как Мне бы хотелось его получить!..»

«Мы можем разыскать его, Мария. Тот центурион, кажется, был очень добр с нами. Не думаю, что он откажет нам в этом. Я завтра схожу».

«Да, да, Иоанн. Я бедна. У Меня совсем немного денег. Но Я готова лишиться и последнего гроша за это оружие… О! Как Я могла тогда его не попросить?»

«Мария, милая, никто из нас не знал об этой ране… Когда Ты ее обнаружила, солдаты были уже далеко».

«Это правда… Я уже не соображаю от горя. А Его одежда? У Меня от Него ничего не осталось. Я отдала бы Свою кровь, чтобы было хоть что-то…», – Мария снова сокрушенно плачет.

13Так Она доходит до улицы, где находится дом Тайной Вечери. И вовремя, поскольку Она истощена и передвигается с трудом, прямо как дряхлая старуха.

«Соберись с духом. Мы, наконец, пришли».

Она отвечает: «Пришли? Так быстро, а сегодня утром этот же путь казался таким долгим? Утром. Это было сегодня утром? Не раньше? Сколько часов и сколько веков прошло с тех пор, как Я вошла сюда вчера вечером, и вышла отсюда этим утром? Это в самом деле Я, пятидесятилетняя Мать, или столетняя старуха, бывшая женщиной в далеком прошлом, которой время согнуло спину и убелило голову? Кажется, Я пережила все скорби мира, и все они на моих плечах, склонившихся под их тяжестью. Бесплотный крест, но какой тяжелый! Из камня. Может быть, тяжелее креста Моего Иисуса. Ведь Я несу и Свой крест, и Его, вспоминая о Его терзаниях и испытывая собственные. Давайте войдем. Потому что надо войти. Но это не принесет утешения. Только усилит страдания. Этой дверью вошел Мой Сын на Свою последнюю трапезу. И ею же Он вышел навстречу Своей смерти. И Его ногам пришлось ступать там же, где ступали ноги Его предателя, вышедшего, чтобы позвать тех, кто арестует Невиновного. Напротив этого выхода Я видела Иуду… Я видела Иуду! И не прокляла его. Но говорила с ним как измученная мать. Измученная из-за доброго Сына и из-за коварного сына… Я видела Иуду! И в нем видела Дьявола! Я, которая всегда держала Люцифера под Своей пятой и, созерцая одного только Бога, никогда не опускала глаз на Сатану, узнала его лицо, глядя на Предателя. Я говорила с Дьяволом… И он обратился в бегство, потому что не выносит Моего голоса. Отпустит ли он его теперь? Чтобы Я смогла поговорить с этим погибшим и, как Родительница, заново зачать его Божьей Кровью, чтобы затем породить Благодатью? Иоанн, поклянись мне, что отыщешь его и не будешь с ним жесток. Как не была Я, хотя имела на это право… О! Дайте Мне войти в эту комнату, где Мой Иисус ужинал в последний раз. Где голос Моего Ребенка произносил свои последние слова в тишине!»

«Да. Мы это сделаем. Но сейчас, смотри, Ты пойдешь сюда, где мы были вчера. Отдохни. 14Попрощайся с Иосифом и Никодимом, они уходят».

«Конечно, Я попрощаюсь с ними. О! Попрощаюсь с ними. Поблагодарю их. И благословлю их!»

«Ну проходи же, проходи. Ты можешь сделать это в более удобной обстановке».

«Нет. Здесь. Иосиф… О! Я не знаю никого с этим именем, кто бы не любил Меня…»

Мария Алфеева разражается рыданиями.

«Не плачь… Иосиф[6] тоже… Это из любви твой сын ошибался. Хотел для Меня человеческого спокойствия… Но сегодня! Ты его видела… О! Все Иосифы добры с Марией… Иосиф, Я говорю тебе спасибо. И тебе, Никодим… Мое сердце преклоняется перед вашими ногами, утомленными от стольких переходов, совершенных ради Него… ради Его последних почестей… У Меня нет ничего, кроме сердца, чтобы возблагодарить вас… и Я даю его вам, искренним друзьям Моего Сына и… и простите пронзенную Мать за те слова, что Я сказала вам у гробницы…»

[6] Иосиф – Матерь Божья вспоминает о сыне Марии Алфеевой Иосифе.

«О! Святая! Это Ты прости!» – отвечает Никодим.

«Спокойствия Тебе сейчас. Пребывай в Своей Вере. Завтра придем», – добавляет Иосиф.

«Да, придем. Мы в Твоем распоряжении».

«Завтра суббота», – возражает хозяйка дома.

«Суббота умерла. Мы придем. Прощайте. Господь с вами», – и они уходят.

15«Проходи, Мария».

«Да, Мать, проходи».

«Нет. Откройте. Вы Мне обещали это сделать после прощаний. Откройте эту дверь! Вы не можете затворить ее перед матерью. Перед матерью, которая хочет вдохнуть воздух, пахнущий дыханием, телом ее ребенка. Разве вы не знаете, что и это дыхание, и это тело дала Ему Я? Я, носившая Его девять месяцев, родившая, вскормившая, воспитавшая Его и заботившаяся о Нем? Это дыхание – Мое! Этот запах тела – Мой! Он Мой, и в Моем Иисусе он стал еще прекраснее. Дайте Мне ощутить его еще один раз».

«Ну да, милая. Завтра. Сейчас Ты устала. Ты горишь от лихорадки. Нельзя. Ты болеешь».

«Да, болею. Но это потому, что в Моих глазах до сих пор Его Кровь, а в ноздрях – запах Его израненного Тела. Мне бы увидеть тот стол, на который Он облокачивался живым и здоровым, Мне бы ощутить запах Его молодого тела. Откройте! Не прячьте Его от Меня в третий раз! Вы уже скрыли Его от Меня под мазями и повязками, потом закрыли Его камнем. Так зачем, зачем не даете Матери отыскать Его последние следы в том дыхании, которое Он оставил там, за дверью? Дайте Мне войти. На полу, на столе, на сидениях Я буду искать следы Его ступней, Его ладоней. И буду их целовать, целовать, пока не сотру губы. Буду искать… Искать… Может быть, найду волос с Его светлой головы. Какой-нибудь волос, не окрашенный кровью. Знаете, что такое волос сына для мамы? Ты, Мария Клеопова, ты, Саломия, вы – матери. И не понимаете? Иоанн? Иоанн? Послушай Меня. Я твоя Мать. Он сделал Меня таковой. Он! Ты должен Мне повиноваться. Отопри! Я тебя люблю, Иоанн. Всегда любила тебя, потому что ты любил Его. Отопри же. Отопри, говорю! Не хочешь? Не хочешь? Ах! Значит, у Меня больше нет сына?! Иисус Мне никогда не отказывал. Потому что Он был Мой Сын. Ты отказываешь. Ты не такой. Не понимаешь Моего горя… О! Иоанн, прости… прости… Открой… Не плачь… Открой… О! Иисус! Иисус!.. Услышь Меня!.. Пускай Твой дух сотворит чудо! Открой Своей бедной Маме эту дверь, которую никто не хочет открывать! Иисус! Иисус!»

Сжатыми в кулаки руками, Мария стучится в эту плотно закрытую дверцу. Все это продолжается в припадке горя пока, наконец, побледнев и прошептав: «О! Мой Иисус! Я иду! Иду!», Она не падает без сил на руки плачущих женщин, которые поддерживают Ее, не давая рухнуть на порог этой двери, и в таком положении переносят Ее в комнату напротив.

Вот Его Кровь. Вот Его венец. Вот эти три гвоздя… которыми, которыми Его пронзили!

612. Ночь Великой Пятницы. Плач Пресвятой Девы. Плат Вероники и приготовление помазаний
29 марта 1945.

1Мария с помощью плачущих женщин приходит в себя, но сил Ее хватает лишь на то, чтобы продолжать лить слезы. Действительно, похоже, что жизнь Ее может вытечь со слезами и полностью истощиться.

Ее пробуют как-то подкрепить. Марфа предлагает Ей чуть‑чуть вина; хозяйка дома уговаривает Ее съесть хотя бы немного меда; Мария Алфеева, стоя перед Ней на коленях, протягивает Ей чашку с едва теплым молоком, приговаривая: «Я сама надоила его от козочки маленькой Рахили» (возможно, это дочь каких-нибудь обитателей этого дома Лазаря, не знаю, жильцов или работников). Однако Мария ничего не желает. Только плакать и плакать. И еще просит, и получает от них обещание, что они разыщут апостолов и учеников, что будут искать это копье и Его одежды, и что, раз уж они не хотят пускать Ее туда сейчас, то днем они позволят Ей войти в комнату Тайной Вечери.

«Хорошо. Если Ты немного успокоишься, если немного отдохнешь, я Тебя туда отведу», – обещает невестка, – «Мы обе войдем, и я на коленях отыщу для Тебя каждый след Иисуса…», и Мария Алфеева всхлипывает. «Но видишь? Здесь у Тебя чаша и преломленный Им хлеб, которые Он использовал для Евхаристии. Есть ли более святая память? Видишь? Иоанн принес их Тебе еще с самого утра, чтобы Ты увидела их вечером… 2Бедный Иоанн, он стоит там и боится…»

«Боится? Почему? Иди сюда, Иоанн». Иоанн выходит из сумрака, ибо в этой комнате только один маленький светильник, поставленный на столе, напротив этих вещественных свидетелей Страстей, и преклоняет колени у ног Марии, которая гладит его и спрашивает: «Почему ты боишься?»

На что Иоанн, целуя Ей руки, со слезами отвечает: «Потому что Тебе плохо. У Тебя жар и одышка… И Ты никак не успокоишься. Если так дальше пойдет, Ты можешь умереть, как Он…»

«О! Если бы это и вправду произошло!»

«Нет! Мать! Мама! О, легче обращаться: „Мама“. Как я обращаюсь к моей! Позволь мне говорить так… Но, подобно тому, как я не нахожу разницы между моей матерью и Тобой, и даже сильнее люблю Тебя, поскольку Ты – Мама, дарованная мне Им, и Ты Его Мама, так и Ты не делай слишком большой разницы между Сыном, которого Ты родила, и сыном, который Тебе был дан… И люби меня хоть в малой степени так, как любишь Его… Если бы именно Он сказал Тебе: „Боюсь, что Ты можешь умереть, Ты бы разве ответила: „О! Если бы это и вправду произошло“? Нет. Ты бы так не сказала. Наоборот, Тебе было бы жаль уйти, оставив Его, Твоего Агнца, в этом волчьем мире… А обо мне Ты не печалишься?.. Я еще в большей степени агнец, нежели Он. Не по доброте и чистоте, а по тупоумию и страху. Оставленный Тобой, несчастный Иоанн был бы растерзан волками на части, не издав ни звука, и даже не сумел бы позвать своего Учителя… Разве Ты хочешь, чтобы я погиб таким образом, не послужив Ему? Бессмысленной смертью после бессмысленной жизни? Нет, ведь правда? А в таком случае, Мама, постарайся успокоиться… Ради Него… О! Разве Ты не говорила, что Он воскреснет? Говорила, и это правда. Но Ты ведь не хочешь, чтобы Он, воскреснув, обнаружил, что Тебя нет в этом доме? Потому что Он, несомненно, придет сюда… Ох! Бедный, бедный Иисус, если вместо возгласа Твоей любви Он услышал бы наши причитания, и вместо того, чтобы положить Свою измученную и счастливую голову на Твое лоно, Он нашел бы закрытую дверь Твоей гробницы… Ты обязана жить. Чтобы приветствовать Его, когда Он вернется… Не говорю „к нашей любви“. Мы заслуживаем всяческих упреков за свое поведение. Но к Твоей любви. 3О! Что это будет за встреча? И каким Он будет? Матерь Премудрости, Мама невежественного Иоанна, Ты, знающая все, скажи, каким Он будет, когда явится воскресшим».

«У Лазаря раны на ногах закрылись, но можно было видеть следы от них. И он оказался обмотанным бинтами, полными гнили», – говорит Марфа.

«Его пришлось отмывать и отмывать…», – добавляет Мария.

«И он был обессилен, мы должны были кормить его, по Его распоряжению», – завершает Марфа.

«Сын вдовы из Наина был как контуженный и казался ребенком, не умеющим ни ходить, ни бегло говорить; настолько, что Он отдал его матери, чтобы та заново обучила его пользоваться преимуществами жизни. А дочке Иаира Он сам помогал делать ее первые шаги…», – вступает Иоанн.

«Думаю, что мой Господь пошлет ангела возвестить нам: „Приходите в чистой одежде“[1]. И моя любовь ее уже приготовила. Во дворце. Я не смогла бы такое спрясть. Но это сделала моя кормилица, которая теперь не беспокоится о моем будущем и больше не плачет. Я получила в дар самую драгоценную ткань, и Плаутина передала мне пурпур, а Ноеминь[2] сплела кайму; и я изготовила пояс, сумку и талит[3], вышивая их ночью, чтобы никто не видел. Я училась у Тебя, Мать. Вышло не безукоризненно. Но больше жемчужин, которые складываются в Его Имя на поясе и на сумке, их украшают алмазные слезы моей любви и мои поцелуи. Каждый стежок – это знак благоговения перед Ним. И я принесу это Ему. Ты позволишь, не правда ли?»

[1] Намек на притчу о брачном пиршестве (Мф. 22).

[2] Ноеминь – кормилица Лазаря и его сестер Марфы и Марии.

[3] Талит – покрывало, которым еврейские мужчины покрывали голову во время молитвы.

«Ох… Я не подумала, они ведь отобрали у Него одежду… Никак не привыкну к обычаям этого мира и к их жестокости… Мне казалось, Я уже со всем знакома… (и слезы снова начинают скатываться по Ее восковым щекам) но вижу, что все еще ничего не понимала… Я думала: „У Него останется на потом одежда от Мамы“. Ему она так нравилась! Именно такую Он желал. И давным-давно сказал Мне: „Ты сделаешь ее так-то и так. И принесешь ее Мне на Пасху… Потому что Иерусалим должен увидеть Меня в пурпурном царском одеянии…“ О! Эта шерсть, белее снега, пока Я ее пряла, становилась в Божьих и Моих очах красной, потому что в Моем сердце была свежая рана от таких слов… Другие, что были, спустя годы и месяцы если не затянулись, то высохли и перестали кровоточить. Но эта! Каждый день, каждый час она колола мечом в сердце: „Минус один день! Минус один час! А потом Его не станет!“ О! О!.. И нить на веретене или на ткацком станке становилась у Меня красной… Потом ее пропитали краской, для всех остальных… Но она уже была красной…», – Мария опять плачет.

Ее пытаются приободрить, заговаривая с Ней о Воскресении. Сусанна спрашивает: «А что Ты скажешь? Каким Он будет, когда восстанет? И каким образом Он воскреснет?»

И Она, смущенная и обескураженная в этот момент искупительного мученичества, отвечает: «Не знаю… Больше ничего не знаю… Кроме того, что Он мертв!..»

4Она снова разражается бурными рыданиями и лобызает повязку, которой были обернуты бедра Ее Сына, и прижимает ее к сердцу, как будто убаюкивая ребенка…

Ощупывает гвозди, терновые шипы, губку и кричит: «Вот что, вот что смогло дать Тебе Твое отечество! Железо, шипы, уксус и желчь! И оскорбления, оскорбления, оскорбления! И среди всех сынов Израиля пришлось выбрать Киренейца, чтобы нести за Тебя крест. Этот человек свят для Меня, как супруг. И если бы Я знала еще кого-то, кто оказал помощь Моему Сыну, Я бы целовала тому ноги. Так значит, не нашлось милосердных? Выйдите! Уходите! Мне даже видеть вас горько! Потому что никто из вас, никто не оказался в состоянии взять на себя даже менее жестокого мучения, чем это. Бесполезные и ленивые слуги вашего Царя, уходите!» Она страшна в этом порыве. Прямая, жесткая, Она кажется выше обычного, с надменными глазами, с вытянутыми руками, указывающими на дверь. Она повелевает как царица на своем престоле.

Все беспрекословно выходят, чтобы не взволновать Ее еще сильнее, и садятся снаружи у закрытой двери, прислушиваясь к Ее стенаниям и к любому звуку, какой бы оттуда ни доносился. Однако после грохота отброшенной скамьи и удара Ее коленей об пол, так как Она встала на колени, лицом напротив стола, на котором лежат орудия Страстей, они больше ничего не слышат, кроме Ее непрекращающегося и безутешного плача.

Она говорит, но так тихо, что находящиеся снаружи не могут этого расслышать: «Отче, Отче, прости! Я становлюсь гордой и недоброй. Но Ты видишь: то, что Я говорю, – правда. Его окружали толпы. Вся Палестина, на время этих празднеств, оказалась внутри святых стен… Святых? Нет. Уже не святых… Они бы остались таковыми, если бы Он испустил дух внутри них. Но Иерусалим изверг Его, как будто бы его вытошнило. Потому что в Иерусалиме одно лишь Злодеяние… Ведь правда, из всего того множества, что за Ним следовало, не удалось собрать даже горстки таких, кто мог бы хоть что‑нибудь предпринять, не говорю, чтобы спасти Его. Ему суждено было умереть ради искупления. Но чтобы сделать умирание не таким мучительным. Они оставались в тени или разбежались… Сердце Мое восстает при виде такой трусости. Я же Мать. Это извиняет Мой грех высокомерной строгости…». И Она плачет…

Те, кто снаружи, сидят как на иголках, и по многим причинам.

5Возвращается хозяин этого дома, выходивший поглазеть, и приносит пугающие новости. Говорят, что многие погибли от землетрясения, многие ранены в стычках между сторонниками Назарянина и иудеями, что многие арестованы, и последуют новые казни из-за угрозы восстаний против Рима, что Пилат приказал арестовать всех последователей Назарянина и глав Синедриона, как присутствующих в городе, так и рассеянных по Палестине, что Иоанна умирает в своем особняке, что Манаил арестован Иродом за то, что при всем Дворе назвал его соучастником богоубийства. В общем, куча катастрофических известий…

Женщины начинают голосить, пугаясь не столько за самих себя, сколько за сыновей и мужей. Сусанна переживает о своем муже, известном среди последователей Иисуса в Галилее. Мария Зеведеева думает о муже, гостящем у друга, и о сыне ее Иакове, о котором с прошлого вечера не было известий. А Марфа причитает: «Они уже пришли в Вифанию! Кто ж не знает, кем был Лазарь для Учителя?»

«Но ему покровительствует Рим», – не соглашается Мария Саломия.

«Ох! Покровительствует! Как знать, при той ненависти, что к нам испытывают начальники Израиля, какие обвинения против него они принесут Пилату… О! Боже!» – Марфа хватается за голову и кричит: «Оружие! Оружие! Им полон дом… и дворец тоже! Я знаю! Утром, на рассвете, приходил Левий, сторож, и сказал мне… Но ты ведь знаешь еще больше! И сказала об этом иудеям на Голгофе… Безрассудная! Ты вложила в руки этих извергов оружие, которым они убьют Лазаря!..»

«Я это сказала, да. Сказала правду, не подумав. Но помолчи же, пугливая курица! То, что я сказала, это лучшая гарантия безопасности для Лазаря. Они хорошо подумают, прежде чем отважиться на поиски там, где, как они знают, находятся вооруженные люди! Они трусы!»

«Иудеи – да. Но не римляне».

«Не бойся Рима. Его намерения справедливы и миролюбивы».

«Мария права», – вмешивается Иоанн. – «Лонгин сказал мне: „Надеюсь, вас оставят в покое. Но если это будет не так, приходите или пришлите кого-нибудь в Преторию. Пилат благосклонен к последователям Назарянина. Равно как был и к Нему. Мы защитим вас“».

«А вдруг иудеи станут действовать сами по себе? Вчера вечером именно они задержали Иисуса! И если они скажут, что мы осквернители Закона, у них будет право схватить нас. О! И моих сыновей! У меня их четверо! Где могут быть Иосиф и Симон? Они были на Лобной горе и потом спустились вниз, когда Иоанна не выдержала. Чтобы помочь и защитить женщин. Они, пастухи, Алфей… все! О! Теперь их, конечно, убьют. Слышали, что Иоанна умирает? Это, конечно, от раны. И они, прежде чем чернь сумела бы ранить женщину, должны были ее защищать и были убиты… А Иуда и Иаков? Мой маленький Иуда! Мое сокровище! А Иаков, нежный как девушка! О! Нет у меня больше сыновей! Я теперь как мать отроков Маккавеев!..»

6Все женщины отчаянно рыдают. Все, за исключением хозяйки дома, которая пошла искать убежище для мужа, и Марии Магдалины. Она не плачет, но бросает огненные взгляды, снова став дерзкой женщиной былых времен. Не говорит, но мечет стрелы в унывающих подруг, и в ее горящих глазах весьма ясно читается: «Малодушные!»

Проходит некоторое время… Иногда кто-нибудь встает, тихо открывает дверь, смотрит исподтишка и вновь закрывает.

«Как Она?» – справляются остальные.

И тот, кто смотрел, отвечает: «Всё на коленях. Молится», или же: «Кажется, с кем-то разговаривает». И еще: «Она встала и, жестикулируя, ходит по комнате».

[не датировано]

7Плач Пресвятой Девы

«Иисус! Иисус! Где Ты? Ты еще слышишь Меня? Слышишь ли Свою бедную Маму, что теперь кличет Твое Имя, так долго хранимое в сердце? Твое святое и благословенное Имя, ставшее Моей любовью, любовью Моих уст, ощущавших привкус меда, когда они произносили его, а сейчас, напротив, чувствующих при его произнесении горечь Твоих губ, эту жестокую горькую смесь. Твое Имя – любовь Моего сердца, которое выпрыгивало от радости, повторяя его. Точно так же оно расширилось, чтобы разогнать свою кровь и вместить Тебя, и облачить Тебя ею, когда Ты сошел ко Мне с Небес, такой крошечный, такой неприметный, что мог уместиться в чашечке цветка дикой мяты, Ты, столь великий, могущественный, умалившийся до человеческого зародыша ради спасения мира. Твое Имя – боль Моего сердца, теперь, когда Тебя оторвали от ласк Твоей Мамы и бросили в руки палачей, замучивших Тебя до смерти!

И вот Мое сердце раздавлено тяжестью Твоего Имени. Столько лет Я сберегала его в душе, и чем больше усиливалась Твоя скорбь, тем сильнее оно кричало во Мне, пока, наконец, душа Моя не сокрушилась, как будто на нее наступили ноги какого-то исполина. О, как велика Моя скорбь, как она угнетает Меня, разбивает, и нет ничего, что могло бы ее утешить! К кому Я обращаюсь Твоим Именем? Никто не отвечает на Мой крик. Даже если бы от этого крика раскололся камень, прикрывший Твою гробницу, Ты бы не внял ему, потому что Ты мертв. Ты больше не слышишь Свою Маму!

8Сколько раз Я звала Тебя, Сын, за эти тридцать четыре года! С тех пор, как Я узнала, что должна стать Матерью, и что Мое Дитя будет носить имя „Иисус“! Ты еще не родился, а Я, поглаживая живот, в котором Ты возрастал, уже тихо звала: „Иисус!“, и казалось, Ты шевелился, отвечая Мне: „Мама!“

Я уже наделяла Тебя голосом. Мне уже снился Твой голос. Я его слышала прежде, нежели он раздался. И когда Я услыхала его, такой слабенький и дрожащий, как у новорожденного ягненка, той холодной ночью, в которую Ты родился, Я испытала бездну счастья… и думала, что узнала также и бездну страданий, поскольку Мое Дитя плакало от холода, от неудобства, своими первыми слезами Спасителя, а у Меня не было ни очага, ни купели, и Я не могла претерпеть все это вместо Тебя, Иисус. И очагом и подушкой служило только Мое лоно, да Моя любовь, боготворившая Тебя, Мой святой Сын.

Я думала, что узнала бездну страданий… Это было только начало страданий, только утро. А сейчас – полдень, самое дно. Та самая бездна, которой Я теперь коснулась после того, как спускалась в нее в течение тридцати четырех лет, подталкиваемая многими вещами, и наконец, сегодня – Твоим крестом – оказалась повержена на самое ужасное дно.

Когда Ты был малышом, Я баюкала Тебя, напевая: „Иисус, Иисус!“ Разве есть созвучие прекраснее и святее этого Имени, которое и ангелов на Небесах побуждает улыбаться? Для Меня оно было прекраснее ангельского пения, такого сладостного, раздававшегося Рождественской ночью. Через него Я заглядывала внутрь Небес и видела целое Небо. А сейчас, призывая Тебя, мертвого, не слышащего и безответного, как будто Тебя никогда и не существовало, Я вижу Преисподнюю, весь Ад. Вот, теперь Я понимаю, что значит быть проклятыми. Это не иметь больше возможности позвать: „Иисус!“. Ужас! Ужас! Ужас!..

9Как долго для Твоей Мамы продлится этот ад? Ты говорил: „По прошествии трех дней Я восстановлю этот Храм“. Весь день Я повторяю Себе эти Твои слова, чтобы не упасть замертво, чтобы быть наготове встретить Твое возвращение и снова Тебе послужить… Но как Я выдержу эти три дня, зная, что Ты мертв? Три дня смерти Того, кто есть Моя Жизнь?

Но как же так? Ты, который все знаешь, поскольку обладаешь беспредельной Мудростью, не знаешь об этом, о переживании Своей Мамы? Разве Ты не мог представить его Себе, вспоминая тот день, когда Ты потерялся в Иерусалиме и видел, как Я протискивалась через толпу, собравшуюся вокруг Тебя, с лицом потерпевшей кораблекрушение и выбравшейся на сушу после смертельной борьбы с волнами, с лицом женщины, обессилевшей в страданиях, лишившейся всего, постаревшей и сломленной? И тогда Я могла думать, что Ты всего лишь потерялся. Могла убедить Себя в том, что это именно так. Сегодня нет. Сегодня не так. Я знаю, что Ты умер. Никакие иллюзии невозможны. Я видела, как Тебя убили. Вот, даже если бы Я ничего не помнила от горя, вот тут Твоя Кровь, на Моем покрывале, и она говорит Мне: „Он умер! У Него больше нет крови! Эта – последняя, излившаяся из Его Сердца!“. Из Его Сердца! Из Сердца Моего Ребенка! Моего Сына! Моего Иисуса! О! Боже милостивый, не заставляй Меня вспоминать, что они пронзили это Сердце!..

10Иисус! Не могу оставаться здесь, одна, пока Ты там, один. Я, несмотря на то что никогда не любила путей этого мира и людских толп, и Ты знаешь это с тех пор, как Ты оставил Назарет, все чаще и чаще отправлялась за Тобой, чтобы не жить вдалеке от Тебя. Не могла жить далеко от Тебя. Я противостояла любопытству и насмешкам, не считалась с трудностями, потому что они были ничто по сравнению с возможностью Тебя видеть и жить там, где Ты. Но теперь Я тут одна. И Ты там один! Почему Меня не оставили в Твоей гробнице? Я бы расположилась возле Твоего ледяного ложа, держа Твою руку в Моей, чтобы Ты чувствовал, что Я близко… Нет, чтобы Я чувствовала, что Ты близко. Ты ведь ничего не чувствуешь. Ты умер!

Как часто Я проводила ночи возле Твоей колыбели в молитве, любви и любовании Тобой! Хочешь, расскажу Тебе, как Ты спал, сжав Свои кулачки, как два цветочных бутона, около святого личика? Хочешь, расскажу, как Ты улыбался во сне и, наверняка вспоминая о мамином молоке, не просыпаясь, делал сосущие движения? Хочешь, расскажу, как Ты просыпался и раскрывал глазки, и смеялся, видя Меня склонившейся над Твоим лицом, и с радостным нетерпением протягивал Свои ручонки, просясь на руки, и с криком, нежным как трель черноголовки, требовал Свою пищу? Ах! Как счастлива Я бывала, когда Ты прикладывался к Моей груди, и Я чувствовала на ней тепло Твоей гладкой щеки и ласку Твоих ручек! Ты не мог оставаться без Своей Мамы.

А теперь Ты один! Прости Меня, Сын, что оставила Тебя одного. Что не возмутилась первый раз в жизни и не осталась там. Мое место было там. Я бы меньше отчаивалась, если бы осталась возле Твоего погребального ложа – приводить в порядок пеленки, как в давние времена, менять их… И если Ты не мог бы улыбаться и разговаривать со Мной, Мне бы все же казалось, что у Меня снова есть дитя. Я бы прижимала Тебя к сердцу, чтобы Ты не чувствовал холода камня и жесткости мраморной плиты. Не держала ли Я уже Тебя сегодня? Сын всегда поместится на коленях у матери, даже если он взрослый мужчина. Сын для мамы – всегда ребенок, даже если он снят с креста, и весь в ранах и язвах.

11Сколько их! Сколько ран! Сколько боли! О! Мой Иисус, Мой Иисус весь изранен! Так изранен! Так убит! Нет. Нет. Господи, нет! Это неправда! Я сошла с ума! Иисус мертв? Я в бреду. Иисус не может умереть! Страдать – да. Умереть – нет. Он сама Жизнь. Он Сын Божий. Он Бог. Бог не умирает.

Не умирает? Тогда почему Он назван Иисусом? Что значит „Иисус“? Это значит… о! значит: „Спаситель“! Он умер! Умер, потому что Он Спаситель! Он должен был спасти всех, потеряв Себя самого… Я не в бреду. Нет. Я не сошла с ума. Нет. Если бы! Я бы меньше страдала! Он умер. Вот Его Кровь. Вот Его венец. Вот эти три гвоздя… которыми, которыми Его пронзили!

Люди, посмотрите, чем вы пронзили Бога, Моего Сына! И Я должна прощать вас. И должна любить вас. Потому что Он вас простил. Потому что Он сказал Мне любить вас! Сделал Меня вашей Матерью, Матерью убийц Моего Ребенка! Одно из Его последних слов, вырвавшихся во время предсмертной агонии… „Мать, вот сын Твой… Твои сыновья!“ И даже если бы Я не была Той, которая повинуется, сегодня Я должна была бы повиноваться, потому что это была воля умирающего.

Смотри. Смотри, Иисус. Я прощаю. Я люблю их. Ах! Во Мне разрывается сердце от этого прощения и от этой любви! Я прощаю их и люблю, слышишь Меня? Молюсь за них. Вот, молюсь за них… Закрываю глаза, чтобы не видеть этих орудий Твоего мучения, чтобы суметь их простить, суметь полюбить, суметь ходатайствовать за них. Каждый гвоздь распинает Мое желание не прощать, не любить и не молиться за Твоих палачей.

12Мне нужно, Мне хочется думать, что Я у Твоей колыбели. Я и тогда молилась за людей. Но тогда это было легко. Ты был жив, а Я, хоть и знала, что люди жестокие, никогда не допускала мысли, что они могут быть такими по отношению к Тебе, который облагодетельствовал их сверх всякой меры. Молилась, уверенная, что Твое слово сделает их лучше. Говорила им в Своем сердце, глядя на них: „Сейчас вы злы и больны, братья. Но вскоре Он заговорит. Вскоре Он победит в вас Сатану. Подарит вам утраченную Жизнь!“. Утраченную Жизнь! Это Ты, Ты, Ты утратил Свою жизнь ради них, Мой Иисус!

Если бы тогда, когда Ты был еще в пеленках, Я могла бы увидеть ужас этого дня, Мое сладкое молоко от горя превратилось бы в яд! Симеон сказал: „Меч пронзит Тебе сердце“[4]. Меч? Целый лес мечей! Сколько ран нанесли Тебе, Сын? Сколько раз Ты стонал? Сколько мучений перенес? Сколько капель крови пролил? Так вот, каждая – это меч в Меня. Лес мечей. У Тебя на коже нет ни одного живого места. И у Меня не осталось ни одного, которое бы не ранили. Мне прокололи тело и пронзили насквозь сердце.

[4] Лк. 2: 25–35.

13Когда Я ждала Твоего рождения, то приготовила Тебе одежду и пеленки из самого мягкого на свете льна. Я не обращала внимания на цену, лишь бы вовремя обзавестись ими. Как Ты был красив в этих Маминых пеленках! Все говорили Мне: „Женщина, ваш Ребенок прекрасен!“. Ты был прекрасен! Из белых одежд выступало Твое розовое личико, глазки были голубее лазури, а головка казалось окутанной золотистым туманом, настолько Твои волосы были белокурые и мягкие. И пахли они как едва распустившийся цветок миндаля. Думали, что Я их надушила. Нет. У Моего Сокровища не было других благоуханий, кроме пеленок, выстиранных Мамой, согретых поцелуями Ее губ и Ее сердца. Никогда Я не уставала, делая что-то для Тебя…

А сейчас? Сейчас Я больше ничего не могу для Тебя сделать. Три года Ты был вдали от дома. Но Ты все еще был целью Моих будней. Думать о Тебе. О Твоей одежде. О Твоей пище: замесить теста и напечь хлеба, заботиться о пчелах, чтобы у Тебя был мед, ухаживать за растениями, чтобы они давали Тебе фрукты. Как Ты любил все то, что приносила Тебе Твоя Мама! Никакая еда с богатой трапезы, никакая одежда из дорогой ткани не шли для Тебя в сравнение с тем, что соткано, сшито, выращено и собрано руками Твоей Мамы. Когда Я приходила к Тебе, Ты сразу смотрел на Мои ладони так же, как делал это, когда был маленьким, а Иосиф и Я дарили Тебе наши небогатые подарки, чтобы Ты чувствовал, что Ты наш „Царь“. Ты никогда не был жадным, Дитя Мое; но Ты искал любви, именно она была Твоей пищей, и в наших заботах Ты находил ее. Даже сейчас искал и находил ее, Мой бедный Сын, так мало любимый этим миром!

И больше ничего. Все кончено. Больше ничего для Тебя не сделает Твоя Мама. Тебе больше ничего не нужно. Теперь Ты один… и Я одна… О! счастлив Иосиф, что не дожил до этого дня! Я бы тоже не хотела! Но тогда у Тебя не было бы даже такого утешения, как видеть Твою бедную Маму. Ты бы остался на кресте один, так же как в гробнице. Один со Своими ранами.

14О, Боже! Боже, сколько ран у Твоего Сына, у Моего Сына! Как Я смогла увидеть их и не умереть, Я, которая падала в обморок, когда Ты, еще ребенком, получал ссадины? Однажды Ты упал в Назаретском саду и расшиб лоб. Всего несколько капель крови. Но Мне, ощутившей, что умираю при виде капель Твоей Крови во время Обрезания, так что Иосиф должен был Меня поддерживать, поскольку Я дрожала как умирающая, Мне показалось, что эта маленькая ранка может Тебя убить, и Я больше врачевала ее слезами, чем водой или маслом, и не успокаивалась, пока кровь не перестала идти. В другой раз, во время обучения ремеслу Ты поранился пилой. Небольшая ранка. Но для Меня это было, как если бы эта пила распилила Меня пополам. Я не могла успокоиться до тех пор, пока, наконец, через шесть дней Твоя рука не поправилась.

А теперь? А теперь? Теперь в Твоих ладонях, ступнях, грудной клетке – открытые раны, теперь Твое тело все изодрано, лицо повреждено, то лицо, которое Я не осмеливалась потревожить поцелуем, и лоб, и затылок покрыты язвами. И никто не дал Тебе ни лекарств, ни утешения.

15Взгляни на Мое сердце, о Боже, поразивший Меня через Мое Чадо! Взгляни на него! Не истерзано ли оно подобно Плоти Сына, Твоего и Моего? Удары бича градом падали на Меня в то время, когда Его бичевали. Существует ли расстояние для любви? Я выносила мучения Моего Сына! Лучше бы Я одна их выносила! И лежала бы на могильной плите! Взгляни на Меня, о Боже! Не кровоточит ли Мое сердце?

Вот ожерелье шипов. Я чувствую его. Это пояс, который стягивает и пронзает Меня. Вот отверстия от гвоздей: три острия, вонзившиеся в сердце. О! эти удары! эти удары! Как не поколебалось Небо от этих кощунственных ударов по Телу Бога? И Я не могла кричать! Не могла ринуться и вырвать оружие из рук этих убийц, чтобы защитить Мое, уже умирающее, Дитя. Но вынуждена была внимать этому, внимать… и оставаться в бездействии! Удар по гвоздю, и гвоздь входит в живую плоть. Еще один удар, и он входит еще сильнее. Еще и еще удар, и они крушат кости, сухожилия и сосуды, пронзая тело Моего Ребенка и сердце Его Мамы! А когда Тебя поднимали на кресте? Сколько Ты должен был претерпеть, святой Сын! До сих пор вижу, как разрывается Твоя ладонь от удара в момент его падения. Мое сердце так же разорвано, как эта ладонь.

Я, как и Ты, раненная, исхлестанная, исколотая, избитая, пронзенная. Я не была с Тобой на кресте. Но посмотри на Меня, на Свою Маму. Отличаюсь ли Я от Тебя? Нет, в наших муках нет разницы. Более того, Твоя уже закончилась. Моя же все еще свирепствует. Ты больше не слышишь лживых обвинений; Я же их слышу. Ты больше не слышишь ужасных проклятий. А Я слышу. Ты уже не чувствуешь ни ран от шипов и гвоздей, ни лихорадочного жара. Меня же всю сжигает огонь, Я подобна умирающей в бреду и жажде.

16Если бы Мне позволили дать Тебе хоть каплю воды. Или слез, коль скоро человеческая жестокость лишила Творца воды, Им же созданной. Я долго кормила Тебя грудью, потому что мы были бедны, Сын Мой, и из-за бегства в Египет многое потеряли, и заново должны были находить кров, мебель, одежду и пищу, не зная, насколько продлится это изгнание и что мы обрящем, вернувшись на родину. Я кормила Тебя грудью дольше обычного, чтобы Ты не чувствовал недостатка в еде. Пока мы не взяли козочку, Твоей козочкой была Я, Мамино Дитя. У Тебя уже были зубки, и Ты кусался… О, счастье видеть Твой смех во время детских шалостей!

Ты порывался ходить. Ты был таким здоровым и крепким. Я часами поддерживала Тебя и не чувствовала боли в пояснице от того, что все время над Тобой наклонялась, пока Ты делал свои шажки, приговаривая: „Мама, Мама!“. О, блаженство слышать, как Ты нараспев произносишь это слово! Сегодня Ты так же сказал: „Мама, Мама!“. Но Твоя Мама ничего не могла кроме того, что видеть, как Ты умираешь! Не могла даже погладить Твои ступни! Ступни? Ах, если бы Я и могла до них дотянуться, Я бы не дотронулась, чтобы не усиливать Твои мучения. Как больно должно было быть Твоим ногам, о Мой Иисус!

Если бы Я могла подняться к Тебе и поместиться между деревом креста и Твоим Телом, чтобы смягчить Твои удары о древесину во время судорог последней агонии! Я все еще слышу, как Твоя голова колотится о дерево в предсмертных спазмах. И этот звук, этот звук сводит Меня с ума. Он у Меня внутри… как молоток…

Вернись, вернись, дорогой, любимый, святой Мой Сын! Я умираю. Я не выдержу такого отчаяния. Яви Мне снова Свой Лик. Позови Меня опять. Я не могу представить Тебя безмолвным, невидящим, холодным и безжизненным трупом.

О! Отец, помоги Мне Ты! Иисус не слышит Меня! Разве не закончились Страдания? Разве все не свершилось? Разве недостаточно этих гвоздей, этих шипов, этой крови, этих Моих слез? Что еще требуется для исцеления человека?

17Отец, Я перечисляю Тебе орудия Его страданий и Моих слез. Но это лишь самое меньшее. Умирать от сверхчеловеческих мучений Его заставило то, что Ты покинул Его. И это же заставляет Меня кричать. Я больше не слышу Тебя! Где Ты, Святой Отец? Я была исполнена Благодати. Ангел говорил: „Радуйся, Мария, исполненная Благодати, Господь с Тобою, и благословенна Ты среди всех женщин“[5].

[5] Лк. 1:28.

Нет. Неправда! Неправда! Я словно грешница, проклятая Тобой за свой грех. Ты больше не со Мной. Благодать отступила, как будто Я вторая греховная Ева. Но Я всегда была верна Тебе. Чем Я Тебе не угодила? Ты поступал со Мной так, как считал нужным, и Я всегда отвечала Тебе: „Да, Отец. Я готова“. Так значит, ангелы способны солгать? И Анна[5] тоже, которая уверяла Меня, что Ты пошлешь Мне Своего ангела в скорбный час? Я одна. Нет больше милости в Твоих очах, и нет больше во Мне Твоей Благодати. Нет больше и ангела. Так значит, святые лгут? А если они не лгут, и Я заслужила этот час, то чем же Я Тебе не угодила?

[5] Анна, дочь Фануила – наставница Марии в юности, пророчица (Лк.2:36).

А Иисус? Чего не доставало Твоему Агнцу, чистому и кроткому? Чем Он так оскорбил Тебя, что помимо страдания за людей Он должен был испытать еще и безмерное мучение богооставленности? И потом Он… Он был Твоим Сыном и призывал Тебя тем же голосом, что заставлял Землю содрогаться и трястись, плача от жалости. Как мог Ты оставить Его одного в этой муке?

Бедное Сердце Иисуса, Он так любил Тебя! Где этот знак Его сердечной раны? Вот он. Вот этот знак, Отец. Тут отпечаток Моей ладони, проникшей в отверстие от копья. Тут… Тут… Ни рыдания, ни поцелуи Его Мамы, которая выплакала все глаза и истощила губы, плача и целуя, не сотрут его. Печать эта вопиет и упрекает. Эта печать взывает к Тебе от Земли громче, нежели кровь Авеля. И Ты, проклявший Каина и отомстивший ему, не стал вмешиваться ради Моего Авеля, уже окровавленного Своими Каинами, и попустил это людское глумление! Ты раздробил Ему Сердце тем, что покинул Его и оставил словно обнаженным, чтобы Я увидела это и тоже была раздавлена. Но Я не в счет. А вот за Него, за Него Я прошу Тебя и призываю ответить. Ты не должен был…

18О! прости! Прости, Святой Отец! Прости Мать, оплакивающую Свое Дитя… Он умер! Мой Сын умер! Умер с пронзенным Сердцем! О! Отец! Отец, сжалься! Я люблю Тебя! Мы любили Тебя, и Ты Нас так любил. Как Ты допустил, чтобы было ранено Сердце Нашего Сына? О! Отец!.. Отец, сжалься над бедной женщиной! Я богохульствую, Отец! Я Твоя служанка, никуда не годная, дерзаю Тебя упрекать! Помилуй! Ты был благ. Ты был благ. Эта рана, именно эта рана[6] была той единственной, что не причинила Ему боли. Твое невмешательство позволило Ему умереть до заката и избежать последующих мучений.

[6] Рана в сердце, нанесенная копьем Лонгина.

Ты был благ. Ты все делаешь во благо. Это мы существа, не умеющие понять. Ты был благ. Благ! Душа Моя, повторяй эти слова, чтобы вытащить жало твоих страданий. Бог благ и всегда любил тебя, Моя душа. С колыбели до настоящего момента любил тебя. Он подарил тебе всю радость этих Времен. Всю. Он подарил тебе Себя самого. Он был благ. Благ. Благ. Благодарю Тебя, Господи. Будь благословен за Твою безграничную доброту!

Спасибо. Иисус, говорю „спасибо“ также и за Тебя. Эту рану, Сын Мой, Ты по крайней мере не почувствовал! Я одна ощутила Ее в себе, увидев Твое Сердце отверстым. В Моем же сердце и сейчас Твое копье, и оно впивается и терзает. Но лучше так! Ты его не чувствуешь. Смилуйся, Иисус! Только один знак от Тебя! Одно прикосновение, одно слово для Твоей бедной Мамы с разорванным сердцем! Только знак, только знак, Иисус, если хочешь застать Меня живой по Твоем возвращении!»

[29 марта 1945]

19Решительный стук в дверь заставляет всех вскочить. Хозяин дома „мужественно“ выбегает. Мария Зеведеева хотела бы, чтобы ее Иоанн последовал за ним и проводил бы его до внутреннего двора. Остальные женщины, за исключением Магдалины, со стонами прижимаются друг к другу.

И именно она, Магдалина, быстро и уверенно подходит к дверям и спрашивает: «Кто там?»

Отвечает женский голос: «Я Ника. Мне нужно кое-что передать Матери. Откройте! Скорее. Патруль поворачивает».

Иоанн, освободившийся от своей матери и поспешивший к Магдалине, возится с множеством замков, надежно запертых в этот вечер. Открывает. Входит Ника с прислужницей и сопровождающим их крепким мужчиной. Дверь закрывают.

«У меня есть одна вещь…», – Ника плачет и не может продолжить…

«Что? Что?» – все обступают ее с любопытством.

«На Лобной горе… Я увидела Спасителя в таком состоянии… Я еще раньше приготовила набедренную повязку, чтобы Ему не пользоваться этими лохмотьями палачей… Но Он был настолько вспотевшим, с окровавленными глазами, что я решила дать Ему ее, чтобы Он вытерся. И Он это сделал… И вернул мне платок обратно. Я им больше не пользовалась… Я хотела сохранить его как реликвию, с Его потом и кровью. И видя ярость иудеев, мы с Плаутиной и другими римлянками, Лидией и Валерией, решили вместе вернуться назад. Из опасения, что это полотно у нас отберут. Эти римлянки – смелые женщины. Нас поставили в середину, меня и эту служанку, и прикрывали нас. Правда, они – осквернение[7] для Израиля… и прикасаться к Плаутине было рискованно. Но это считается в спокойное время. Сегодня же все были не в себе… Дома я плакала… долго… Потом было землетрясение, и я потеряла сознание… А когда пришла в себя, захотела поцеловать это полотно и увидела… о!.. На нем было Лицо Искупителя!..»

[7] Прикосновение к язычнику считалось для иудеев осквернением.

«Покажи! Покажи!»

«Нет. Сначала Матери. Это Ее право».

«Она совсем обессилела! Не выдержит…»

«О, не говорите так! Наоборот, это будет Ей утешением. Предупредите Ее!»

20Иоанн тихо стучится в дверь.

«Кто это?»

«Это я, Мать. Тут снаружи Ника… Пришла ночью… Принесла Тебе одну вещь на память… в подарок… Надеется ею Тебя утешить».

«О! лишь один подарок может Меня утешить! Его улыбающийся Лик…»

«Мать!» – Иоанн обнимает Ее, опасаясь, что Она может упасть, и говорит так, как будто сообщает истинное[8] Имя Божие: «Это он и есть. Его улыбающийся Лик, отпечатавшийся на полотне, которым Ника вытерла Его на Голгофе».

[8] Т.е. непроизносимое вслух.

«О, Отец! Боже всевышний! Святой Сын! Вечная Любовь! Будьте благословенны! Это знак! Тот знак, которого Я у вас просила! Пусть, пусть она войдет!»

Мария садится, поскольку больше не может стоять и, пока Иоанн подает подглядывающим женщинам сигнал, что Нике можно пройти, Она берет себя в руки.

Ника входит и преклоняет колени вместе со своей служанкой. Иоанн, стоя возле Марии, поддерживает Ее рукой за плечи. Ника, не говоря ни слова, открывает сундучок, достает полотно и разворачивает его. И на Марию глядит Лик Иисуса, живой Лик Иисуса, печальный и все же улыбающийся.

Вытянув руки, Мария издает возглас любви и страдания. Столпившиеся в дверном проеме женщины отзываются эхом на этот возглас. И следуя Ее примеру, становятся на колени перед Ликом Спасителя.

Ника не находит слов. Она передает полотно в материнские руки и потом склоняется, чтобы поцеловать краешек. И после идет к выходу, не дожидаясь, пока Мария очнется от Своего восторга.

И уходит… Она уже снаружи, в ночи, когда о ней вспоминают… Ничего иного не остается, как только запереть входную дверь, как было до того.

Мария снова одна, так как все опять выходят. Ее душа пребывает в беседе с Образом Сына.

21Проходит еще некоторое время, и Марфа прерывает молчание: «Что будем делать с мазями? Завтра суббота…»

«И мы не сможем ничего достать…», – подхватывает Саломия.

«А нужно было бы… Много фунтов[9] алоэ и мирры… но Его почти не омыли…»

[9] Римский фунт составлял около 330 граммов.

«Нужно, чтобы все было готово к рассвету первого дня после субботы», – замечает Мария Алфеева.

«А стражники? Как с ними?» – спрашивает Сусанна.

«Скажем Иосифу, если нам не разрешат войти», – отвечает Марфа.

«Мы не сможем сами сдвинуть этот камень».

Магдалина возражает: «Ох! Впятером, говоришь, не сможем? Мы все здоровые… а остальное восполнит любовь».

«И потом с вами пойду я», – вступает Иоанн.

«Ты не годишься. Я не хочу лишиться еще и тебя, сын».

«Да, не думай об этом. Хватит и нас одних».

«А все-таки… кто даст нам эти благовония?»

Все пребывают в прострации…

Потом Марфа говорит: «Мы могли бы спросить у Ники, правда ли то, что касается Иоанны… восстаний…»

«В самом деле! Какие мы бестолковые. Тогда уж мы могли достать и ароматы. Когда мы возвращались, Исаак стоял на пороге…»

22«Во дворце много баночек с маслами, и есть изысканный ладан. Я схожу и возьму», – и Мария Магдалина встает со своего места и надевает плащ.

Марфа кричит: «Ты не пойдешь!»

«Я пойду».

«Глупая! Тебя схватят!»

«Твоя сестра права. Не ходи!»

«О, какие же вы никчемные и крикливые женщины! Ничего не скажешь, хорошенькие последователи были у Иисуса! Вы что, уже исчерпали свой запас мужества? А я напротив: чем больше его использую, тем больше его становится».

«Я пойду с ней. Я мужчина».

«А я твоя мать, и запрещаю тебе это».

«Ты добра, Мария Саломия, и ты добр, Иоанн. Я пойду одна. Я не боюсь. Я знаю, что такое петлять ночью по дорогам. Я делала это тысячи раз ради греха… а теперь, когда иду, чтобы послужить Сыну Божию, должна бояться?»

«Но сегодня в городе неспокойно. Ты слышала, что говорил этот мужчина[10]».

[10] Хозяин дома.

«Он трус. И вы вместе с ним. Я иду».

«А если тебя заметят солдаты?»

«Скажу: „Я дочь Феофила, сирийца, верного слуги Цезаря“. И меня отпустят. К тому же… перед молодой и красивой женщиной мужчина становится безопасным, как соломенная игрушка. К своему стыду, я это знаю…»

«Но как ты собираешься найти благовония во дворце, в котором годами никто не жил?»

«Ты так думаешь? О! Марфа! Разве ты не помнишь, что израильтяне вынудили вас покинуть его, так как он был местом моих любовных свиданий? У меня там было все, чтобы от меня еще больше теряли голову. Когда мой Спаситель исцелил меня, я припрятала в одном месте, известном только мне одной, алабастры[11] и фимиамы, которые раньше использовала для любовных утех. И я поклялась, что единственными духами и курительными ладанами раскаявшейся Марии будут слезы о ее согрешениях и восхищение святейшим Иисусом. И что все, что осталось от нечестивого служения страстям и плоти, я посвящу только Ему и сберегу для Его помазания. И вот теперь пробил час. Так что я иду. А вы останьтесь. И не переживайте. Со мной пойдет ангел Божий, и ничего дурного не приключится. До свидания. Принесу вам новости. Ей ничего не говорите… А то лишь умножите Ее печаль…»

[11] Алабастр – дорогой сосуд из алебастра.

И Мария Магдалина выходит, уверенная и торжественная.

23«Мама, это будет тебе уроком… Как если бы она сказала тебе: „Не позволяй миру считать твоего сына трусливым“. Завтра – впрочем, уже сегодня, ведь сейчас время второй стражи, – я пойду и разыщу товарищей, как хотела Она…»

«Суббота… нельзя ведь…», – возражает Саломия, чтобы удержать его.

«Вслед за Иосифом я повторю: „Суббота умерла“. Началась новая эра. И в ней другие законы, другие жертвы и обряды».

Мария Саломия утыкается головой в колени и плачет, больше не возражая.

«О! Может, узнаем о Лазаре!» – изнывает Мария Клеопова.

«Если отпустите меня, то узнаете. Потому что Симон[12] Хананеец получил указание привести их, моих товарищей, туда, к Лазарю. Иисус при мне говорил это Симону».

[12] Хананеец – другое прозвище Симона Зелота. Дело в том, что его матерью была рабыня отца, хананеянка по происхождению.

«Увы мне! Все там? Тогда все погибли!» – Мария Клеопова и Саломия отчаянно рыдают.

В слезах и ожиданиях проходит еще какое-то время. 24Затем возвращается Мария Магдалина. Торжествующая, нагруженная мешками, полными драгоценных баночек.

«Видите, ничего не случилось? Вот тут масло всех видов, и лаванда, и ладан, и смола бензойного дерева. Нет только мирры и алоэ… Я не нуждалась в горечи. И так ее испила достаточно… Но пока мы смешаем это, а завтра приобретем… о! за вознаграждение Исаак отдаст и в субботу… Приобретем мирру и алоэ».

«Тебя видели?»

«Никто. Вокруг не было даже летучих мышей».

«А солдаты?»

«Солдаты? Думаю, они храпят на своих койках».

«А как же восстания… аресты…»

«Они привиделись этому мужчине из страха…»

«Кто во дворце?»

«Левий с женой. Безмятежные, как дети. А вооруженные ополченцы исчезли… ах! ах! Славные у нас храбрецы, честное слово!.. Исчезли, как только узнали о приговоре. Правду говорю: Рим суров и применяет кнут… Но этим он заставляет бояться себя и служить себе. И там мужчины, а не кролики… О! да! Он говорил: „Моих последователей ждет та же судьба, что и Меня“. Хм! Если множество римлян будет обращено Иисусом, то может быть. Но если потребуются мученики среди Израильтян! Тогда Он останется один… Вот. Это мой мешок. А это – мешок Иоанны, которая… Да. Мы не только трусы, но и вруны. Иоанна всего лишь упала духом. Она и Элиза на Голгофе почувствовали себя плохо. Одна – мать, пережившая смерть сына, и услышать предсмертные хрипы Христа было для нее ударом. Другая – хрупкая, не выдержала столько ходьбы и солнца. Но нет никаких ран, никаких агоний. Плачет, как мы, конечно. Но не больше того. Огорчается, что ее увели прочь. Завтра придет. И передает эти ароматы. То, что у нее было. С ней осталась Валерия, по настоянию Плаутины, которая сейчас отправилась со своими рабами в дом Клавдии, потому что у них много благовоний. Когда она придет, поскольку она тоже, милостью Небес, не робкого десятка, не начинайте голосить, как будто вам приставили нож к горлу. Ну. Вставайте. Возьмем ступки и за работу. В слезах толку нет. Или, в крайнем случае, плачьте и работайте. Наш бальзам будет разбавлен слезами. И Он почувствует это на Себе… Почувствует нашу любовь». И она кусает себе губы, чтобы не заплакать и придать сил остальным, действительно обескураженным.

Они работают увлеченно.

25Мария зовет Иоанна.

«Мама, чего Ты хочешь?»

«Эти удары…»

«Это растирают благовония…»

«А!.. Но… извините… Не шумите так… Мне кажется, это молотки…»

В самом деле, бронзовые пестики ударяются о мраморные ступки с характерным стуком молотков.

Иоанн говорит об этом женщинам, и они выходят во двор, чтобы их было меньше слышно. Иоанн возвращается к Матери.

«Как они их достали?»

«Мария, сестра Лазаря, ходила к себе домой и к Иоанне… И еще принесут…»

«Никто не приходил?»

«После Ники никто».

«Посмотри же, Иоанн, как Он красив даже в Своей скорби!» – Мария, соединив ладони, поглощена созерцанием полотна, которое Она поместила на сундук, придавив его грузами.

«Да, красив, Мама. И улыбается Тебе… Не плачь больше… Прошло уже несколько часов. Меньше ждать Его возвращения», – и между тем, сам Иоанн плачет…

Мария гладит его по щеке, но смотрит только на изображение Сына.

Иоанн выходит, не видя ничего от слез.

26Даже Магдалина, которая вернулась за амфорами, в таком же состоянии. Однако она говорит апостолу: «Нельзя, чтобы наши слезы увидели. Потому что в противном случае они там ничего не сделают. А делать нужно…»

«… и верить нужно», – заканчивает Иоанн.

«Да. Верить. Если не верить, впадаешь в отчаяние. Я верю. А ты?»

«Я тоже…»

«Ты произносишь это с трудом. Ты еще недостаточно любишь. Если бы любил всем существом, не мог бы не верить. Любовь – это и свет, и голос. Даже во мраке отречения и в безмолвии смерти она заявляет: „Я верю“». Магдалина изумительна, она такая возвышенная и убедительная, и даже властная в своем исповедании веры! Сердце у нее должно быть измучено. Об этом говорят и ее глаза, воспаленные от слез. Однако дух ее непобедим.

Иоанн удивленно взирает на нее и признается: «Ты стойкая!»

«И всегда была. До такой степени, что смогла бросить вызов этому миру. А тогда у меня не было Бога. Теперь, когда у меня Он есть, я чувствую, что могу бросить вызов даже преисподней. Ты, раз ты хороший человек, должен быть сильнее меня. Поскольку грех истощает, понимаешь? Больше, чем чахотка. Но ты ведь невинный… Поэтому Он так любил тебя…»

«Тебя Он тоже любил…»

«А я не была невинной. Но я была Его приобретением и…»

27В дверь с силой стучат.

«Наверно, Валерия. Открой».

Иоанн делает это без страха, под воздействием хладнокровия Марии. Это и в самом деле Валерия, со своими рабами, держащими носилки, с которых она слезает. При входе здоровается по латинскому обычаю: «Будьте здравы»[13].

[13] Salve (лат.).

«Мир тебе, сестра. Входи», – говорит Иоанн.

«Могу я предложить Матери подношение от Плаутины? Клавдия тоже в нем поучаствовала. Но если только Ей не больно меня видеть».

Иоанн заходит к Марии.

«Кто стучит? Петр? Иуда? Иосиф?»

«Нет. Это Валерия. Принесла драгоценные смолы. Хотела бы Тебе их передать… если это не побеспокоит Тебя».

«Я должна превозмогать боль. Он позвал в Свое Царство и детей Израиля, и язычников. Все позваны. Теперь… Он мертв… Но Я здесь за Него. И приму всех. Пусть войдет».

Валерия входит. Она снимает темный плащ и остается в совершенно белой тунике. Склоняется до земли, здоровается и заговаривает: «Госпожа. Ты знаешь, кто мы такие. Первые вольноотпущенницы из языческого мракобесия. Мы были нечисты и невежественны. Твой Сын даровал нам крылья и свет. А сейчас Он… почил в мире. Мы знаем ваши обычаи. И хотели бы, чтобы бальзамы Рима также умастили Триумфатора».

«Бог вас благословит, дочери Моего Господа. И… простите, если Я не в состоянии сказать большего…»

«Не заставляй Себя, Госпожа. Рим тверд. Но он также вмещает скорбь и любовь. Он понимает Тебя, Скорбящая Мать. До свидания».

«Мир тебе, Валерия! Плаутине, всем вам, Мое благословение».

Валерия удаляется, оставив свои благовония и другие подношения.

«Видишь, Мама? Весь мир одаривает Царя Неба и Земли».

«Да», – отвечает Мария, – «весь мир. А Мать ничего не сможет принести, кроме Своих слез».

28Где-то поблизости раздается веселое петушиное пение. Иоанн вздрагивает.

«Что с тобой, Иоанн?» – спрашивает Дева.

«Подумал о Симоне Петре…»

«Разве он не был с тобой?» – вопрошает Магдалина, которая возвратилась в комнату.

«Был. В доме Анны. Потом мне стало ясно, что я должен прийти сюда. И больше я его не видел».

«Скоро рассвет».

«Да. Открывайте».

Они открывают рамы, и лица кажутся еще более землистыми в зеленоватом свете зари.

Ночь Великой Пятницы прошла.

613. Размышления о Страстях Иисуса и Марии и о Соучастии Иоанна
20 февраля 1944.

1Сейчас, когда уже ночь, Иисус говорит:

«Ты увидела, чего стоит быть Спасителями. Видела это по Мне и по Марии. Ты познакомилась со всеми Нашими мучениями и увидела, с каким великодушием, с какой доблестью, с каким терпением, с какой кротостью, с какой стойкостью и силой Мы вынесли их – из милосердного стремления спасти вас.

Все те, кто хочет, кто просит у Господа Бога сделать их „спасителями“, должны хорошо уяснить, что Я и Мария – это образец для подражания, и чтобы спасать, им придется разделить подобные же мучения. Не будет креста, шипов, гвоздей, бичеваний – физических мук. Будут иные, другие по форме и по природе. Но такие же горестные и такие же губительные. И лишь принесение себя в жертву в этих скорбях способно сделать кого-то спасителем.

Это суровое призвание. Самое суровое из всех. Такое, по сравнению с которым жизнь монаха или монахини по самому строгому уставу кажется цветком на фоне груды колючек. Потому что здесь устав не человеческого Ордена. Но Устав божественного священства и монашества, которого Я Основатель. Именно Я посвящаю и принимаю в Свой Монастырь, в Свой Орден тех, кто к этому избран, и одеваю их в Мое облачение: всецелое Страдание, вплоть до самопожертвования.

2Ты видела Мои страдания. Они были направлены на искупление ваших грехов. Ничто в Моем Теле не обошли они стороной, поскольку в человеке нет ничего, не затронутого грехом, и все части вашего физического и духовного я – того я, которое дал вам Бог в совершенстве божественного творения и которое вы унизили первородным грехом, своими устремлениями ко злу и своей испорченной волей – служат вам орудиями для совершения греха.

Но Я пришел, чтобы Своей Кровью и Своим страданием уничтожить последствия греха, отмыв от него каждую из ваших физических и духовных сторон по отдельности, с тем чтобы очистить их и укрепить против греховных наклонностей.

3Мои Руки, после того как они утомились от несения Креста, были изранены и обездвижены ради исправления всех злодеяний, содеянных руками человека. Ничем иным, как этими руками держат оружие и применяют его против брата, превращаясь в Каинов; с их же помощью обворовывают, пишут доносы, совершают поступки против достоинства собственной и чужой плоти, а также предаются праздности и лени, которая служит благоприятной почвой для ваших пороков. Из-за преступной распущенности ваших рук Я растерзал Свои, пригвоздив их к дереву и лишив их всяких движений, кроме законных и необходимых.

Ноги вашего Спасителя, после перенапряжения и ушибов о камни, когда Он шел путем Страданий, были пробиты, скованы ради исцеления от всего того зла, что вы совершали с помощью ног, делая из них средство, доставляющее вас на преступления, кражи, прелюбодеяния. Я оставил Свои следы на улицах, на площадях, в домах, на ступенях Иерусалима для того, чтобы очистить улицы, площади, лестницы и земные жилища от всего зла, родившегося внутри и снаружи, посеянного в прошедшие столетия, равно как и в грядущие, вашей дурной волей, послушной внушениям Сатаны.

4Мое Тело испачкано, избито, разодрано – чтобы во Мне покарать то чрезмерное поклонение, идолослужение, которое вы оказывали своей плоти и плоти тех, кого любили: по прихоти чувств или по привязанности, что сама по себе не предосудительна, однако вы сделали ее таковой, возлюбив родителей, супругов, детей, братьев более, чем любили Бога.

Нет. Выше всякой любви, всяких уз на земле есть, должна быть, любовь к Господу Богу вашему. Никакая, никакая другая привязанность не должна превосходить эту. Любите ваших близких в Боге, но не превыше Бога. Любите Бога всем своим существом. Это не поглотит вашу любовь до такой степени, чтобы сделать ее равнодушной к родственникам, но наоборот, наполнит вашу к ним любовь совершенством, почерпнутым у Бога, поскольку кто любит Бога, тот имеет Его в себе, а имея Бога – обладает и Совершенством.

Я превратил Свое Тело в сплошную рану, чтобы освободить ваши тела от яда чувственности, нецеломудрия, бесстыдства, тщеславия и восхищения той плотью, что обратится в прах. Красота достигается вовсе не поклонением плоти. Именно отрешение от нее позволяет даровать ей вечную Красоту Божьего Неба.

5Моя Голова подверглась множеству мучений: ударам, солнцу, крикам, шипам – чтобы исцелить грехи вашего разума. Высокомерие, несдержанность, недовольство, нетерпимость толпами кишат в вашем мозгу. Я сделал из него предмет страданий, заключенный в шкатулке, декорированной кровью, чтобы исцелить все то, что проистекает из вашего мышления.

Единственный венец, которого Я желал, это тот, который ты видела. Этот венец способен носить только сумасшедший или приговоренный к смерти. Никто, находясь в здравом уме (рассуждая по-человечески) и свободно располагая собой, не наденет его на себя. Меня же считали безумным, и Я был им, сверхъестественно и божественно безумным, пожелав умереть за вас, не любивших Меня, или любивших так мало, пожелав умереть, чтобы одолеть в вас Зло, зная, что вы любите его больше Бога, и подчинился произволу человека, став его заключенным и его осужденным. Я, Бог, осужден человеком.

Сколько нетерпения вы проявляете по пустякам, сколько недовольства по мелочам, сколько несдержанности из-за рядовых неудобств! Но взгляните на вашего Спасителя. Поразмышляйте, как это должно было раздражать, когда безостановочно колет и колет в разных местах, когда шипы запутываются в волосах, когда они постоянно сдвигаются, но нет возможности повернуть голову или прислонить ее к чему-нибудь, чтобы не сделать ей еще больнее! Подумайте, каково было для Моей измученной, больной, раскалывающейся Головы переносить вопли толпы, удары и палящее солнце! Рассудите, какую боль должен был Я испытывать в Моем несчастном мозгу, чувствовавшем себя в агонии Пятницы уже совершенно исстрадавшимся из-за напряжения, перенесенного им в Четверг вечером, в Моем несчастном мозгу, которого достиг жар всего терзаемого Тела и жар от интоксикации, вызванной истязаниями!

6И в Голове по-своему мучились глаза, по-своему – рот, нос и язык. Чтобы исцелить ваши взоры, так охотно видящие злое и пренебрегающие поисками Бога; чтобы очистить потоки и потоки лживых, скверных и похотливых слов, которые вы произносите вместо того, чтобы использовать уста для молитвы, поучения и утешения. Свое страдание было у носа и у языка, чтобы исцелить ваше чревоугодие и возбудимость вашего обоняния, к которым вы приплетаете ненасытность, становящуюся почвой для более серьезных проступков. Исцелить ваше стремление к излишествам в еде, без сострадания к тем, кто голодает, излишествам, которые вы нередко можете себе позволить лишь посредством незаконной прибыли.

Мои органы не были освобождены от страданий. Ни один из них. Удушье и кашель – для легких, контуженных варварским бичеванием и доведенных до отека положением на кресте. Одышка и боли в сердце, смещенном и ослабленном в результате этого жестокого избиения и в результате предшествовавшей ему духовной скорби, а также утомительного подъема под весомой тяжестью креста и анемии, последовавшей за потерей такого количества крови. Застой крови в печени, в селезенке, отбитые и переполненные кровью почки.

7Ты видела свинцовые круги, образовавшиеся вокруг Моих почек. Ваши ученые, чтобы как-то поколебать ваше недоверие в отношении того подтверждения Моих страданий, каким является Плащаница, объясняют, каким образом кровь, трупная испарина и мочевина из перетружденного тела могли, смешиваясь с бальзамами, произвести это реалистичное изображение Моего умершего и истерзанного Тела.

Лучше было бы верить, не имея нужды в столь многих доказательствах для своей веры. Лучше было бы сказать: „Это дело Бога“, и поблагодарить Всевышнего за то, что Он представил вам неоспоримое доказательство Моего Распятия и предшествующих ему страданий!

Но раз уж вы больше не способны верить с детской простотой, и вам нужны научные доказательства – бедная ваша вера, что не способна стоять прямо без подпорок науки и ходить без ее понуканий, – знайте, что жестокие ушибы Моих почек стали самыми мощными химическими агентами в явлении Плащаницы. Мои почки, почти раздробленные плетками, больше не могли работать. Как у тех, кого сжег огонь, они стали не способны фильтровать, и мочевина накопилась и стала выделяться в Мою кровь, в Мою плоть, вызывая уремическую интоксикацию и образуя вещество, которое, просочившись сквозь умершее Тело, закрепило отпечаток на холсте. Но если кто-то из вас врач, или кто-то болеет уремией, то он может понять, какие страдания должны были приносить эти токсины, настолько избыточные, что сумели произвести этот неизгладимый отпечаток.

8Жажда. Какая мучительная жажда! И ты ее видела. В тот час не нашлось никого, кто смог бы дать Мне хоть каплю воды. Начиная с самой Вечери, Я больше не имел этого утешения. Лихорадка, солнце, зной, пыль, обескровленность – вызвали у вашего Спасителя сильнейшую жажду.

Ты видела, что Я отказался от вина с миррой. Не хотел послаблений в Своем страдании. Когда предлагаешь себя в жертву, нужно быть жертвой, без смягчающих сделок, без компромиссов, без послаблений. Нужно пить ту чашу, какая предложена. Вкушать уксус и желчь до самого конца. А не приправленное вино, вызывающее обезболивание.

О! Участь жертвы поистине сурова! Но блаженны те, кто избран для этой участи.

9Таково страдание твоего Иисуса в Его непорочном Теле. Не говоря уже о муке переживания из-за Своей Матери, из-за Ее боли. Эта боль была необходима. Но для Меня она была самой душераздирающей. Лишь Отец знает, как страдало Его Слово духовно, душевно и физически! Даже само присутствие Матери, хотя оно и было наиболее желанным для Моей души, требовавшей утешения в том бескрайнем одиночестве, что ее окружало, в беспредельном удалении от Бога и от людей, оказалось пыткой.

Она должна была находиться там, Ангел во плоти, чтобы воспрепятствовать отчаянию охватить Меня, так же, как ангел небесный делал это в Гефсимании; должна была находиться там, чтобы соединить Мою боль со Своей ради вашего Спасения; должна была находиться там, чтобы принять миссию Матери рода человеческого. Однако видеть, как Она умирает от каждого Моего содрогания, было для Меня больнее всего. Даже предательство, даже знание того, что Моя Жертва будет бесполезна для многих, две эти скорби, которые совсем недавно казались Мне столь великими, что вызвали у Меня кровавый пот, были несравнимы с последней.

10Однако ты видела, какой величественной была Мария в тот час. Терзание не помешало Ей оказаться намного сильнее Юдифи. Та совершила убийство. Эта позволила убивать Себя через Свое Дитя. И не проклинала, не испытывала ненависти. Она молилась, любила, повиновалась. Оставаясь Матерью – до такой степени, что среди всех мучений думала о том, что Ее Сыну понадобится Ее девическое покрывало, чтобы прикрыть Свое невинное Тело и сберечь Свою стыдливость. Она сумела одновременно быть Дочерью Небесного Отца и повиноваться Его страшной воле в тот час. Не проклинала и не возмущалась. Ни Богом, ни людьми. Но прощала последним. И отвечала „Да будет так“ Первому.

Уже после ты слышала от Нее: „Отец, Я люблю Тебя, и Ты любил Нас“! Она напоминает и подтверждает, что именно Бог Ее возлюбил, и повторяет Ему Свое исповедание любви. В такую минуту! После того, как Отец пронзил Ее и лишил Ее смысла существования. Она любит Его. Не заявляет: „Больше не люблю Тебя, поскольку Ты нанес Мне удар“. Она любит Его. И горюет не о Своей боли. А о той, которую претерпевает Сын. Кричит не оттого, что разбито Ее сердце, а оттого что пронзили Мое. За это требует Она у Отца ответа, не за Свою боль. Требует у Отца ответа во имя Их Сына.

11Она настоящая Супруга Бога. Она – Та, которая зачала в браке со Всевышним. Она знает, что родила Свое Дитя не от человека, но от Пламени, сошедшего с Неба, чтобы войти в Ее непорочную утробу и образовать там божественное Семя, Плоть Богочеловека, очеловеченного Бога, Искупителя мира. Она знает это и, как Супруга и Мать, требует у Отца ответа за эту[1] рану. Другим ранам надлежало быть нанесенными. Но эта, когда уже все было закончено, зачем?

[1] Рану в сердце.

Бедная Мама! Была одна причина Моей раны, которую скорбь не позволила Тебе распознать. Она появилась, чтобы люди увидели Божье Сердце. Ты его тоже увидела, Мария. И никогда теперь не забудешь.

Но, видишь? Мария, несмотря на то, что в тот момент Она не понимает сверхъестественных причин этой раны, тотчас приходит к мысли, что она не причинила Мне боли, и за это благодарит Бога. То, что рана эта приносит такую боль Ей, бедной Маме, это Ее не заботит. Не причинила боли Мне, и этого Ей достаточно, чтобы поблагодарить Бога, принесшего Ее в жертву.

12Она только просит небольшого утешения, чтобы не умереть. Она необходима рождающейся Церкви, для которой несколькими часами ранее Она стала Матерью. Эта Церковь, как новорожденная, нуждается в материнской заботе и в материнском молоке. Мария даст это Церкви, молясь за нее, поддерживая апостолов, рассказывая им о Спасителе. Но как это смогло бы осуществиться, если бы Она тем вечером испустила дух? Церковь, которой было всего несколько дней, оставшись без своего Главы, оказалась бы целиком осиротевшей, если бы Мария тоже скончалась. А жребий новорожденных сирот всегда ненадежен.

Бог никогда не отвергает праведной молитвы и укрепляет Своих чад, надеющихся на Него. Марии это утешение доставляет Вероника. Бедная Мама, У Нее в глазах запечатлелся облик Моего мертвого Лица. Она не может переносить это зрелище. Однако это уже не тот Иисус, постаревший, с опухшим лицом, с закрывшимися глазами, которые не глядят на Нее, с искривленным ртом, который не говорит и не улыбается Ей. Вот Лик живого Иисуса. Скорбного, раненного, но еще живого. Вот Его взгляд, который обращен на Нее, Его уста, которые, кажется, говорят: „Мама!“. Вот Его улыбка, которая вновь приветствует Ее.

О! Мария! Ищи твоего Иисуса в своей скорби. Он всегда придет и посмотрит на тебя, позовет тебя и улыбнется тебе. Мы разделим скорбь, но сами останемся едины!

13Апостол Иоанн, о Мой маленький Иоанн[2], разделил печаль с Марией и с Иисусом. Будь подобна Иоанну, всегда. Даже в этом. Я уже говорил тебе: „Ты будешь великой не из-за этих видений и наставлений[3]. Они Мои. Но из-за твоей любви. А самая высшая любовь – это разделить скорбь“. Такая любовь наделяет способностью предугадывать малейшие желания Бога и осуществлять их, несмотря ни на какие преграды.

[2] Маленький Иоанн – обращение к Марии Валторте.

[3] Видения и наставления – два вида текстов, составляющих Евангелие Марии Валторты.

Обрати внимание, с каким живым и деликатным сочувствием ведет себя Иоанн с ночи Четверга до ночи Пятницы, и далее. Понаблюдаем же за ним в эти часы.

Мгновенная растерянность. Временная тяжесть. Однако, преодолев сон благодаря волнениям, связанным с арестом, и это волнения любви, он приходит, увлекая за собой Петра, приходит для того, чтобы Наставник испытал утешение, видя Старшего из апостолов, а также Любимого из них.

Потом он думает о Матери, о том, что кто-нибудь из жестокости мог растрезвонить Ей о случившемся аресте. Приходит к Ней. Он не знает, что Мария уже переживает страдания Сына, и что, пока апостолы спали, Она бодрствовала и молилась, агонизируя вместе с Сыном. Он не знает этого. И приходит к Ней, стараясь приготовить Ее к этой новости.

И потом носится как угорелый между домом Кайафы и Преторией, домом Кайафы и дворцом Ирода, и снова между домом Кайафы и Преторией. А бегать так в то утро, протискиваясь через толпу, опьяненную ненавистью, в одеждах, обличающих галилеянина, было делом небезопасным. Но любовь помогает ему, и он думает не о себе, а о страстях Иисуса и Его Матери. Его могли побить камнями как последователя Назарянина. Не важно. Он ничего не боится. Остальные разбежались, прячутся, ими руководят осторожность и страх. Его же ведет любовь, и он остается и открывает себя. Он чист. Любовь процветает в чистоте.

И если жалость и здравый смысл человека из народа вначале побуждают его держать Марию подальше от толпы и от Претории – он ведь не знает, что Мария разделяет все мучения Сына, претерпевая их духовно, – то решив, что настал момент, когда Иисусу нужна Мать и когда недопустимо дольше удерживать Ее вдалеке от Сына, он ведет Ее к Нему, поддерживая и защищая.

Что такое эта горстка верных людей: только один мужчина, безоружный, юный, без каких-либо полномочий, во главе нескольких женщин, – против целой озверевшей толпы? Ничто. Кучка листьев, которую может разметать ветер. Маленькая лодка в бурном океане, который готов ее потопить. Не важно. Любовь – ее сила и ее парус. Он идет вооруженный этой любовью и с ее помощью защищает и Госпожу, и других женщин до самого конца.

Иоанн обладал сострадательной любовью как никто другой на свете, за исключением Моей Матери. Он – Глава всех любящих этой любовью. В ней он и твой наставник. Подражай его примеру, это даст тебе чистоту и милосердие, и будешь великой.

А теперь иди с миром. Благословляю тебя».

[7 апреля 1945]

14Иисус говорит:

«…И поскольку Я предвижу возражения многочисленных неверующих и книжников нынешнего времени на одну из фраз этого наставления, которая, кажется, игнорирует глоток воды, предложенный Лонгином… – ох! как бы обрадовались отрицатели сверхъестественного, рационалисты от „совершенства наоборот“ возможности отыскать хоть одну трещину в величественном ансамбле этого произведения божественной доброты и твоей жертвенности, маленький Иоанн, чтобы суметь, поддев эту трещину киркой смертоносного рационализма, обрушить все! – чтобы упредить их, Я расскажу и объясню.

Этот несчастный глоток воды – всего лишь капля для пожара лихорадки и для засухи в опустошенных венах, – принятый Мной ради любви к душе, которой надлежало быть убежденной любовью, и так прийти к Истине, принятый с огромным трудом при сильнейшей одышке, затруднявшей дыхание и препятствовавшей глотанию, до такой степени это дыхание было сбито во время ужасного бичевания, не дал иного утешения, кроме духовного. Для плоти это было ничто, чтобы не сказать мучение… Тогда для утоления Моей жажды понадобились бы реки… И Я был не в силах пить еще и потому, что у Меня перехватывало дыхание из-за боли в области предсердия. И тебе известно, что это за боль… Реки понадобились бы тогда… А у Меня их не было, да Я бы и не смог их выпить из-за всё возрастающего удушья. Но каким облегчением было бы для Моего Сердца, если бы Мне их предложили! Я умирал от любви. От неоказанной любви. Сострадание – это любовь. А в Израиле не было сострадания.

Когда вы, сердечные люди, созерцаете этот „глоток“, или вы, скептики, анализируете его, назовите его по справедливости не питьем, а „состраданием“. Итак, можно выразиться и не погрешить против истины, что „начиная с самой Вечери, Я не имел этого утешения“. Во всем множестве народа, что Меня окружало, не было ни одного, кто поддержал бы Меня, с учетом того, что дурманящее вино пить Я не хотел. А был уксус и издевательства. Были предательства и побои. Вот что у Меня было. Больше ничего».

618. Воскресший Иисус является Матери
21 февраля 1944.

1Мария распростерта на полу, лицом к земле. Выглядит Она подавленной. Как тот умирающий от жажды цветок, о котором Она говорила.

И вот, стремительно хлопнув тяжелыми ставнями, закрытое окно распахивается, и с первыми лучами солнца входит Иисус.

Мария, потрясенная этим грохотом и поднявшая голову посмотреть, не ветер ли распахнул ставни, видит Своего сияющего Сына: прекрасного, неизмеримо более прекрасного, нежели Он был еще до того, как подвергся мучениям, улыбающегося, живого, светящегося ярче солнца, облаченного в белое, сотканное из света, и шагающего по направлению к Ней.

Она выпрямляется, стоя на коленях, прижимая скрещенные руки к груди, и срывающимся голосом, в котором есть и счастье, и слезы, произносит: «Господь, Бог Мой». И замирает так, в восхищении рассматривая Его, с лицом, залитым слезами, но сделавшимся безмятежным, умиротворенным от Его улыбки и от восторга.

2Однако Он не желает видеть Ее, Свою Маму, на коленях, будто служанку. И, протягивая к Ней ладони, из ран которых струятся лучи, делающие еще более светоносным Его прославленное Тело, зовет Ее: «Мама!»

Но это не то печальное слово свиданий и расставаний перед Страстями, и не тот пронзительный стон при встрече на Голгофе и во время агонии. Это восклицание торжества, радости, освобождения, празднования, любви и благодарности. И Он склоняется над Своей Мамой, которая не осмеливается дотронуться до Него, и поддерживая Ее руками под локти, поднимает на ноги, прижимает к Сердцу и целует.

О! Тогда Мария осознает, что это не видение, что это Ее действительно воскресший Сын, что это Ее Иисус, Сын, который снова по-сыновнему любит Ее. И с криком Она бросается Ему на шею и обнимает, и целует Его, и смеется сквозь слезы. Целует Его в Лоб, где больше нет царапин, в Голову, которая больше не всклокочена и не кровоточит, в сверкающие Глаза, в исцеленные Щеки, в Губы, уже совсем не распухшие. А после берет Его Ладони, целуя их с обеих сторон в светящиеся раны, и вдруг неожиданно наклоняется к Его Ступням, высвобождая их из-под блистающего одеяния, и целует их тоже.

3Потом поднимается и нерешительно смотрит на Него.

Но Он улыбается и понимает. Приоткрывая одежду на груди, Он говорит: «И эту, Мама, можешь ли Ты не поцеловать эту рану, которая принесла Тебе столько боли и которую Ты одна достойна поцеловать? Поцелуй Меня в Сердце, Мама. Твой поцелуй смоет с Меня последнее воспоминание о том, что такое скорбь, и подарит Мне тот восторг, которого еще не доставало Радости Моего Воскресения».

И обняв Ладонями лицо Матери, Он приближает Ее губы к краям раны на Своей Груди, из которой бьют потоки ярчайшего света. Лицо Марии окутывается этим светом, словно бы погружаясь в его лучи.

Пока Иисус гладит Ее, Она все целует и целует, и не устает целовать. Она словно жаждущая, что прильнула губами к роднику и насыщается жизненной силой, уже покидавшей ее.

4И вот, Иисус говорит.

«Все закончилось, Мама. Теперь Тебе больше не нужно плакать о Своем Сыне. Испытание пройдено до конца. Искупление совершилось.

Мама, благодарю Тебя за то, что Ты зачала Меня, воспитала, поддерживала в жизни и в смерти.

Я слышал Твои молитвы, обращенные ко Мне. Они были Мне силой в скорбях, Моими спутницами в странствиях по Земле и за ее пределами. Они были со Мной на Кресте и в Преисподней. Они были тем ладаном, что предшествовал появлению Первосвященника, отправившегося позвать Своих рабов и привести их в Храм, который не погибнет: в Свое Небо. Они были со Мной в Раю, предвосхищая вместе с ангельскими ликами шествие искупленных, ведóмых Искупителем, дабы ангелы приготовились приветствовать Победителя, который возвращается в Свое Царство. Их услышали и увидели Отец и Святой Дух, и улыбнулись им, как самым красивым цветам, как самым лучшим песнопениям, рожденным в Раю. Их узнали Патриархи и новые Святые, новые, первые граждане Моего Иерусалима, и Я приношу Тебе от них благодарность, Мама, а также поцелуи и благословение от родных и от Твоего духовного супруга, Иосифа.

Все Небеса воспевают Тебе свою осанну, Моя святая Мама! Осанну, которая не прекратится, как та лживая хвала[1], которую Мне приносили несколько дней тому назад.

[1] Славословие жителей во время входа Иисуса в Иерусалим.

5Сейчас Я иду к Отцу в Своем человеческом обличии. Рай должен увидеть Победителя в облике Человека, в котором Он одолел человеческий Грех. Но затем Я приду опять. Мне нужно утвердить в Вере тех, кто еще не верит, но должен уверовать, чтобы понести веру другим; нужно укрепить слабых, кто нуждается в немалой крепости, чтобы сопротивляться миру.

Потом Я вознесусь на Небо. Но не оставлю Тебя одну. Мама, видишь это покрывало[2]? В Своем уничижении ради Тебя Я нашел в себе силы для чуда, чтобы принести Тебе некоторое утешение. Но Я совершу для Тебя и другое чудо. Ты будешь обретать Меня в Таинстве[3] так же реально, как во времена, когда Ты носила Меня в Себе.

[2] Имеется в виду «плат Вероники».

[3] В таинстве Евхаристии.

Ты никогда не будешь одна. В эти дни Тебе пришлось пережить это. Но для Моего Искупления эти Твои скорби были также необходимы. Придется постоянно многое добавлять к Искуплению, потому что постоянно будет твориться много греховного. Я призову всех Моих служителей для этого искупительного соучастия. А Ты в одиночку сделаешь больше, чем все святые вместе взятые. В том числе и поэтому потребовалось такое долгое одиночество.

Но теперь уже не так. Я уже не разлучен с Отцом. Ты не будешь в разлуке с Сыном. И, имея Сына, будешь иметь в Себе Нашу Троицу. Живое Небо, Ты принесешь святую Троицу людям Земли и освятишь Церковь, Ты, Царица Священников и Мать Христиан.

Потом Я приду забрать Тебя. И буду уже не Я в Тебе, а Ты во Мне, в Моем Царстве, чтобы украсить Собою Рай.

6Сейчас Я пойду, Мама. Пойду, чтобы осчастливить другую Марию. Потом взойду к Отцу. А затем приду к тем, кто не верит.

Мама. Твой поцелуй – как благословение. И Мой Мир – Тебе в помощь. До свидания».

Иисус исчезает из виду в солнечном свете, что льется с утреннего ясного неба.

Вот как это было, и никаких противоречий, всё логично.

619. Милосердные женщины у Гробницы
2 апреля 1945.

1Между тем, женщины, вышедшие из дома, идут, прижимаясь к стене, как тени во мраке. Какое-то время они хранят молчание, целиком закутанные и испуганные такой тишиной и одиночеством. Потом, приободрившись при виде совершенного спокойствия, царящего в городе, сбиваются в кучку и осмеливаются заговорить.

«А открыты ли ворота?» – спрашивает Сусанна.

«Наверняка. Гляди: вон первый зеленщик с овощами. Идет к рынку», – отвечает Саломея.

«Нам ничего не скажут?» – снова спрашивает Сусанна.

«Кто?» – уточняет Магдалина.

«Солдаты, у Судных ворот. Через них… входит много, а выходит пока гораздо меньше… Нас могут заподозрить…»

«Ну и что? Посмотрят на нас. Увидят пять женщин, идущих за город. Может быть, мы из тех, кто, совершив Пасху, возвращается в свои деревни».

«Тем не менее… почему бы нам не выйти другими воротами и потом не обойти вдоль стен, чтобы не бросаться в глаза всяким злонамеренным личностям?..»

«Так мы удлиним дорогу».

«Но будем в большей безопасности. Свернем к Водяным[1] воротам…»

[1] Водяные ворота находились в восточной стене Иерусалима, с противоположной стороны от Голгофы. Названы так, поскольку вели к источнику Гихон.

«О, Саломея! На твоем месте я бы выбрала Восточные[2] ворота! Там еще дальше обходить кругом! Нужно скоро управиться и быстро вернуться», – только Магдалина может так обрезать.

[2] Восточные ворота были расположены чуть севернее Водяных, и еще дальше от Судных ворот.

«Тогда к каким-нибудь другим, но не к этим, Судным. Пожалуйста…» – умоляют все.

2«Ладно. Тогда, раз уж вы так хотите, зайдем к Иоанне. Она просила дать ей знать. Если бы мы пошли прямо, пришлось бы обойтись без этого. Но поскольку вы хотите кружить подольше, давайте зайдем к ней…»

«О, конечно! К тому же, там стражники. А ее знают и уважают».

«Я предложила бы зайти также и к Иосифу Аримафейскому. Он ведь хозяин того[3] места».

[3] Сада с Гробницей..

«Ну да! Соберем процессию, чтобы не попасться на глаза! Ох! Ну и боязливая же у меня сестра! Лучше – знаешь, Марфа? – давай поступим так. Я отправлюсь вперед и посмотрю. Вы идите следом, с Иоанной. Я остановлюсь на полпути, если будет, чего опасаться, и вы меня увидите. И тогда повернем назад. Но уверяю вас, что стража при виде вот этого – я об этом подумала (и она демонстрирует кошелек, полный монет) – разрешит нам все».

«Ты права. Иоанне мы тоже об этом скажем».

«Тогда ступайте, да и я пойду».

«Ты идешь одна, Мария? Я с тобой», – беспокоится за сестру Марфа.

«Нет. Ты с Марией Алфеевой отправляйся к Иоанне. Саломея и Сусанна будут ждать тебя у ворот, с внешней стороны стен. А потом вы все вместе пойдете по главной дороге. До встречи». И Мария Магдалина прекращает дальнейшие разговоры, быстро уходя прочь с мешком ароматов и с деньгами на поясе.

Она спешит, почти что летит, по дороге, которая в розовом свете ранней зари становится приятнее. Чтобы не задерживаться, она выходит Судными воротами, и никто ее не останавливает…

3Остальные глядят ей вслед, затем поворачиваются спиной к развилке дорог, где они находились, и отправляются по другой улице, узкой и темной, которая вскоре, поблизости от Сикста[4], переходит в более широкую и свободную, с красивыми домами.

Они опять разделяются: Саломея и Сусанна продолжают двигаться по улице, тогда как Марфа и Мария Алфеева стучат в обитую железом дверь и подходят к смотровому окошку, чтобы их увидел отворивший его привратник.

[4] Имеется в виду рынок Сикста.

Они входят и направляются к Иоанне, которая уже встала и, полностью одетая в темно-фиолетовое, что делает ее еще бледнее, занимается приготовлением масел вместе со своей кормилицей и одной из служанок.

«Пришли? Да вознаградит вас Бог. Но если бы и не пришли, я отправилась бы сама… Чтобы найти утешение… Потому что многое оказалось разрушено после того ужасного дня. И чтобы не чувствовать себя одинокой, мне нужно пойти к тому камню, постучаться в него и сказать: „Учитель, это несчастная Иоанна… Не бросай меня одну, хотя бы Ты…“»

Иоанна плачет тихо, но с глубоким отчаянием; в это время Эсфирь, ее кормилица, за спиной хозяйки делает какие-то непонятные знаки, пока надевает на нее плащ.

«Я пойду, Эсфирь».

«Бог тебе в помощь!»

Они выходят из особняка, чтобы присоединиться к подругам. Именно в этот миг происходит короткое и сильное землетрясение, снова обращающее в панику иерусалимлян, все еще устрашенных событиями Пятницы. И три женщины поспешно возвращаются назад, испуганно ожидая новых сотрясений в просторной прихожей, среди слуг и служанок, которые кричат и призывают Господа.

4…Магдалина, напротив, уже почти доходит до конца тропинки, что ведет в сад Иосифа Аримафейского, когда ее настигает мощный и, все же, благозвучный гул этого небесного знамения, и одновременно в едва порозовевшем рассветном сиянии, растущем в небе, на западе которого еще осталась одна упрямая звезда, в сиянии, высветляющем зеленоватый до того воздух, зажигается яркий свет, который опускается, словно раскаленный сияющий шар, зигзагом пересекая спокойное небо.

Он чуть не задевает Марию Магдалину и почти опрокидывает ее на землю. На мгновение она наклоняется вниз и шепчет: «Господь мой!», а потом, выпрямившись, как стебель после порыва ветра, еще быстрее устремляется к саду.

Войдя в сад, она проворно, словно загнанная птица в поисках гнезда, направляется к скальной гробнице. Но несмотря на эту стремительность, ее еще нету там: ни когда небесный метеорит как будто рычагом отрывает и испепеляет известковые заплатки, призванные укрепить тяжелые камни, ни когда каменная дверь с последним грохотом валится, производя тряску, сливающуюся с землетрясением, которое хоть и непродолжительно, но такой силы, что заставляет стражников замертво попáдать на землю.

Добравшись туда, Мария видит этих никчемных надзирателей за Победившим, подкошенных, словно пучок сжатых колосьев. Магдалина не связывает землетрясение с Воскресением. Но видя такое зрелище, думает, что это Божие наказание осквернителям Гробницы Иисуса, и падает на колени со словами: «Увы мне! Его украли!» Она в настоящем отчаянии и плачет как девочка, что пришла, намереваясь найти своего отца, которого разыскивала, а вместо этого находит пустое жилище.

5Потом она встает и несется прочь, чтоб отыскать Петра и Иоанна. И поскольку она думает лишь о том, чтобы оповестить этих двоих, она уже не вспоминает, что должна встретить подруг, остановившись на пути, а словно газель, мчится обратно той же дорогой, преодолевает Судные ворота, спешит по несколько более оживленным улицам и, наконец, врезается в дверь гостеприимного дома, яростно колотя в нее.

Ей открывает хозяйка. «Где Иоанн и Петр?» – лихорадочно спрашивает Мария Магдалина.

«Там», – указывает женщина на Трапезную.

Мария входит и, едва оказавшись внутри, лицом к лицу с удивленной двоицей, произносит, понижая голос из сострадания к Матери и задыхаясь еще сильнее, чем если бы она кричала: «Господа вынесли из Гробницы! И неизвестно, куда Его положили!». В первый раз она теряет равновесие и, чтобы не упасть, хватается за что попало.

«Как это так? О чем ты говоришь?» – спрашивают оба.

И она, с одышкой, отвечает: «Я ушла вперед… подкупить стражников… чтобы нам позволили войти. А они там как мертвые… Гробница открыта, камень лежит на земле… Кто? Кто это мог сделать? О! Пойдемте! Бежим…»

Петр с Иоанном сразу же срываются с места. Мария отстает на несколько шагов. Потом она возвращается назад. Хватает хозяйку дома, трясет ее, неистовая в своей предупредительности, и высказывает ей в лицо: «Смотри, чтобы никто не входил к Ней (кивает на дверь комнаты Марии). Помни, что я твоя госпожа. Слушайся и молчи». Затем отпускает ее, перепуганную, и устремляется вслед за апостолами, которые во весь дух бегут по направлению к Гробнице…

6…Сусанна и Саломея, тем временем, оставив подруг и прижимаясь к стене, оказываются застигнуты землетрясением. Они боязливо прячутся под деревом и, стоя там, разрываются между желаниями идти к Гробнице или снова возвратиться к Иоанне. Но любовь одолевает страх, и они уходят в сторону Гробницы.

Еще пребывая в смятении, они вступают в сад и видят бесчувственных стражников… и видят яркий свет, выходящий из открытой Гробницы. Их беспокойство усиливается и достигает пика, когда, взявшись за руки, чтобы придать мужества друг другу, они появляются на пороге и во мраке погребальной пещеры видят прекрасное светящееся существо, которое, ласково улыбаясь, приветствует их со своего места: справа от стола помазания, который, будучи серым, исчезает в столь ярком сиянии. Они падают на колени, ошеломленные от изумления.

Но ангел ласково обращается к ним: «Не бойтесь меня. Я ангел Божьей Скорби. Я пришел порадоваться о ее окончании. Христовой скорби, Его смертного уничижения больше нет. Иисус из Назарета, Распятый, которого вы ищете, воскрес. Его здесь больше нет! Место, где Его положили, пусто. Ликуйте со мною. Идите. Скажите Петру и ученикам, что Он воскрес и шествует перед вами в Галилею. Как Он сказал, вы Его вскоре там увидите».

Женщины падают лицами на землю, а когда поднимаются – бегут прочь, как будто их преследует кара. Они в ужасе бормочут: «Теперь мы умрем! Мы видели ангела Господня!»

В поле они немного успокаиваются и начинают совещаться. Что делать? Если они расскажут о том, что видели, им не поверят. Если даже расскажут, что были там, иудеи могут обвинить их в том, что они убили стражников. Нет. Нельзя говорить ничего, ни друзьям, ни врагам…

Боязливые, умолкнувшие, они возвращаются домой другим путем. Зайдя, тотчас скрываются в Трапезной. И даже не пытаются увидеться с Марией. Теперь они уже считают, что их видение было не чем иным, как дьявольским наваждением. Будучи смиренными, они рассуждают, что «не может такого быть, чтобы им было дано увидеть посланника Божия. Это Сатана, который захотел напугать их, чтобы прогнать оттуда».

Они плачут и молятся, словно две девочки, напуганные кошмаром…

7…Третья группа, состоящая из Иоанны, Марии Алфеевой и Марфы, видя, что ничего нового не происходит, решает идти туда, где их должны ожидать подруги. Они выходят на улицу, где испуганный народ все еще обсуждает новое землетрясение, связывая его с событиями Пятницы и замечая даже то, чего не было.

«Это лучше, что они все в страхе. Может, и стражники будут такими же и не станут чинить препятствий», – говорит Мария Алфеева. И они бойко направляются к городским стенам.

8Но, пока они идут туда, Петр с Иоанном в сопровождении Магдалины уже достигают сада. И Иоанн, самый быстрый, первым доходит до Гробницы. Стражников там уже нет. Нет больше и ангела.

Иоанн робко и удрученно опускается на колени у зияющего порога: и чтобы поклониться, и в надежде отыскать какие-нибудь приметы в том, что увидит. Однако он не замечает ничего, кроме лежащей на земле Плащаницы и сваленной на ней кучи обмоток. «В самом деле, ничего, Симон! Мария верно увидела. Иди сюда, зайди, посмотри».

Петр, тяжело дыша от быстрого бега, входит в Гробницу. По пути он говорил: «Я не осмелюсь приблизиться к тому месту». Но сейчас он думает только о том, как бы попасть туда, где может находиться Учитель. И он даже зовет Его, как будто Тот мог прятаться в каком-нибудь темном углу. В этот ранний час в глубине Гробницы еще очень темно, так как освещается она только маленьким входным отверстием, которое сейчас заслоняют Иоанн и Магдалина… И Петр, напряженно всматриваясь, должен помогать себе руками… Содрогаясь, он касается стола помазания и чувствует, что тот пуст…

«Его нет, Иоанн! Его нет!.. О! Ты тоже подойди сюда! Я столько плакал, что почти ничего не вижу при таком слабом свете».

Иоанн встает на ноги и входит. И, пока он это делает, Петр обнаруживает Плащаницу, аккуратно сложенную в углу, а внутри нее – судáрь, заботливо свернутый.

«Его точно похитили. Стражники были здесь не ради нас, но для того, чтобы это сделать… А мы им это позволили. Тем, что ушли отсюда!..»

«О! куда же Его перенесли?»

«Петр! Петр! Теперь… действительно, конец!»

Два ученика просто уничтожены.

«Пойдем, женщина. Ты расскажешь об этом Матери…»

«Я не двинусь с места. Останусь тут… Кто-нибудь придет… О! Я не пойду… Здесь еще есть нечто от Него. Мать была права… Дышать воздухом там, где Он находился, – единственное утешение, которое нам остается».

«Единственное утешение… Теперь ты тоже видишь, что глупо было надеяться…» – говорит Петр.

Мария уже не отвечает. Она падает на землю, прямо у входа, и рыдает, тогда как они медленно удаляются.

9Спустя некоторое время она поднимает голову и смотрит внутрь, и сквозь слезы видит двух ангелов, сидящих во главе и в ногах у камня помазания. И несчастная Мария настолько опустошена своей жесточайшей борьбой между надеждой, которая умирает, и верой, которая не хочет умирать, что отупело глядит на них, даже не удивляясь. У сильной женщины, героически сопротивлявшейся всему, ничего больше не осталось, кроме слез.

«Отчего ты плачешь, женщина?» – спрашивает один из светящихся юношей, поскольку на вид они – прекрасные отроки.

«Оттого что унесли моего Господа, и не знаю, куда Его положили».

Мария не боится говорить с ними, не спрашивает: «Кто вы?». Ничего. Ничего более ее не удивляет. Все, что может поразить человеческое существо, она уже пережила. Теперь она всего лишь несчастная, которая плачет бессильно и безудержно.

Ангельский отрок смотрит на своего компаньона и улыбается. И другой тоже. И сияя ангельской радостью, оба смотрят наружу, в сторону сада, который весь в цвету, покрытый миллионами венчиков, что распустились с первым солнцем на густо посаженных яблонях.

10Мария оборачивается, чтобы увидеть, на кого они смотрят. И видит Человека, очень красивого, которого – не знаю почему – она не может узнать сразу. Человека, который глядит на нее с состраданием и спрашивает: «Женщина, отчего ты плачешь? Кого ты ищешь?». Это правда, что Иисус пытается скрыть Свое сияние из жалости к изнемогшему от чрезмерных переживаний созданию, которое могло бы умереть от нежданной радости, но я, в самом деле, не понимаю, как можно было Его не узнать.

И Мария говорит навзрыд: «У меня забрали Господа Иисуса! Я пришла бальзамировать Его в надежде, что Он восстанет… Я собрала все свое мужество, всю свою надежду и свою веру вокруг моей любви… а теперь мне Его уже не найти… Или наоборот, я окружила своей любовью веру, надежду и мужество, чтобы защитить их от людей… Но все напрасно! Люди похитили мою Любовь, и вместе с нею лишили меня всего… О, мой господин, если это ты Его унес, скажи мне, куда ты Его положил. И я возьму Его… Я никому не скажу… Это останется между нами. Посмотри: я дочь Теофила, сестра Лазаря, но при этом стою перед тобой на коленях и умоляю, словно рабыня. Хочешь, чтобы я купила Его Тело? Я это сделаю. Сколько ты просишь? Я богата. Я могу дать тебе столько золота и драгоценных камней, сколько оно весит. Но отдай его мне. Я не донесу на тебя. Хочешь ударить меня? Давай. До крови, если желаешь. Если ты ненавидишь Его, отыграйся на мне. Только отдай Его. О! Не ввергай меня в это несчастье, мой господин! Сжалься над бедной женщиной!.. Не хочешь ради меня? Тогда ради Его Матери. Скажи мне! Скажи мне, где мой Господь Иисус. Я сильная. Я возьму Его на руки и отнесу Его, как ребенка, целого и невредимого. Господин… господин… ты же видишь… вот уже три дня нас поражает Божий гнев за то, что сделали с Сыном Божьим… Не прибавляй Осквернения к Убийству…»

«Мария!» – позвав ее, Иисус озаряется светом. И в этом победном блистании Он открывает Себя.

«Раввуни!» – крик Марии поистине «велегласный». И с ним период смерти заканчивается. С первым подобным криком[5] мрак ненависти окутал Жертву погребальными пеленами; теперь же – Его сияние зажигается огнями любви. И Мария с криком, наполняющим сад, встает и устремляется к ногам Иисуса, с намерением целовать их.

[5] Имеется в виду громкий возглас Иисуса на Кресте.

Иисус отстраняет ее, едва касаясь кончиками пальцев ее лба: «Не дотрагивайся до Меня! Я еще не поднялся к Своему Отцу в этом обличии. Ступай к Моим братьям и друзьям и скажи им, что Я взойду к Отцу Моему и вашему, Богу Моему и вашему. А после приду к ним». И Иисус исчезает, поглощенный невыносимым светом.

11Мария целует землю, на которой Он стоял, и спешит к дому. Она врывается в него, как молния, поскольку входная дверь приоткрыта в ожидании хозяина, который вышел сходить на родник; открывает дверь в комнату Марии и падает Ей на грудь с криком: «Он воскрес! Он воскрес!» – и плачет от счастья.

И в то самое время, как прибегают Петр с Иоанном, а из Трапезной появляются напуганные Саломея и Сусанна и слушают ее рассказ, вдруг с улицы заходят Мария Алфеева с Марфой и Иоанной, которые, переводя дыхание, говорят, что «они тоже побывали там и видели двух ангелов, называющих себя ангелом-хранителем Богочеловека и ангелом Его Скорби, и что те поручили им сказать ученикам, что Он воскрес». И поскольку Петр качает головой, они настойчиво продолжают: «Да. Они сказали: „Зачем вы ищете Живого среди мертвых? Его здесь нет. Он воскрес, как сказывал вам, когда еще был в Галилее. Не помните? Он говорил: Сын Человеческий должен быть предан в руки грешников и распят. Но на третий день Он воскреснет“».

Петр качает головой: «Слишком много всего за эти дни! И от этого вы не в себе».

Магдалина поднимает голову с груди Марии и говорит: «Я видела Его! Разговаривала с Ним. Он сказал мне, что взойдет к Отцу, а потом придет. Как Он был прекрасен!». И она плачет, как никогда еще не плакала, теперь, когда больше нет нужды изводить себя, пытаясь подавить поднимающиеся отовсюду сомнения.

Однако Петр, и даже Иоанн, все еще глубоко сомневаются. Они переглядываются, и в глазах у них читается: «Женское воображение!»

Тогда осмеливаются заговорить и Сусанна с Саломеей. Но сама неизбежная разница в деталях: стражники, которые сначала были как мертвые, а после их не было; ангелы, которых было то два, а то один, и которые никак не явили себя апостолам; две версии возвращения Иисуса, то ли сюда, то ли в Галилею, предвосхищая Своих близких, – приводит к тому, что сомнение, или даже, скорее, убеждение апостолов укрепляется еще больше.

12Мария, счастливая Мать, молчит, поддерживая Магдалину. Я не постигаю тайны этого материнского молчания…

Мария Алфеева обращается к Саломее: «Давай вернемся туда вдвоем. Посмотрим, действительно ли мы все пьяны…» И они торопливо выходят наружу.

Другие, невозмутимо перенося непонимание обоих апостолов, остаются около Марии, которая молчит, погруженная в размышление. Каждый интерпретирует его по-своему, и никто не догадывается, что Она находится в экстазе.

Две пожилые женщины[6] возвращаются: «Это правда! Это правда! Мы видели Его. Он сказал нам, возле сада Варнавы: „Мир вам. Не бойтесь. Пойдите и передайте Моим братьям, что Я воскрес и чтобы они через несколько дней шли в Галилею. Там мы опять будем вместе“. Так Он сказал. Мария права. Нужно сообщить об этом тем, кто в Вифании, Иосифу, Никодиму, самым верным ученикам, пастухам, нужно идти и исполнять, исполнять… О! Он воскрес!» И все женщины плачут от счастья.

[6] Мария Алфеева и Саломея, обе – матери апостолов.

«Вы обезумели, женщины. Скорби помутили вас. Свет представился вам ангелом. Ветер – голосом. Солнце – Христом. Я не порицаю вас. Я вас понимаю, но я могу поверить только в то, что я видел: открытую и пустую Гробницу, сбежавших стражников и похищенное Тело».

«Но если сами эти стражники говорят, что Он воскрес! Если во всем городе переполох, и старшие священники взбесились от гнева от того, чтó говорили стражники, разбегаясь в ужасе! Теперь их хотят заставить говорить другое[7], и даже платят за это. Но все уже известно. И хотя иудеи не верят в Воскресение, не хотят верить, многие другие верят…»

[7] Стражники, подкупленные саддукеями, позже утверждали, будто Тело Иисуса украли Его ученики.

«Хм! Женщины!» – Петр качает головой и собирается уходить.

13Тогда Мать, которая все это время прижимает к сердцу Магдалину, плачущую, словно ива под проливным дождем, от своей слишком большой радости, целуя ее светлые волосы, поднимает преобразившееся лицо и произносит короткую фразу: «Он действительно воскрес. Я обнимала Его своими руками и целовала Его Рану». А затем склоняется над головой охваченной переживаниями Магдалины и добавляет: «Да, радость еще сильнее, чем скорбь. Но это лишь песчинка по сравнению с тем, каким океаном будет твоя вечная радость. Блаженна ты, что, превосходя здравый смысл, сумела заставить говорить в себе дух».

Петр уже не осмеливается отрицать… и, претерпев одну из тех перемен, что были свойственны прежнему Петру, а теперь снова дали о себе знать, говорит, и даже вскрикивает, как если бы причина промедления была в других, а не в нем самом: «Но тогда, раз это так, необходимо поставить в известность остальных. Тех, что рассеяны за городом… отыскать… рассказать… Скорей, поторапливайтесь. Если Он и вправду придет… пусть хотя бы застанет нас», и не замечает, что опять признается в том, что не верит безоговорочно в Его Воскресение.

В конце месяца можно подвести итоги и добавить главы в список тем книги, которые вышли за последние две недели.

Исус с учениками в различных городах и селениях.
404.По пути в Эммаус-на-Равнине.
Беседы Исуса.
405.Отдых на сеновале и беседа возле Эммауса-на-Равнине. Маленький Михаил.
406.В Яффе. Напрасное увещевание Иуды Искариота и беседа о душе с некоторыми язычникам.
Встречи с различными людьми. Ученики и ученицы Христа.
405.Отдых на сеновале и беседа возле Эммауса-на-Равнине. Маленький Михаил.
Иуда Искариот.
406.В Яффе. Напрасное увещевание Иуды Искариота и беседа о душе с некоторыми язычникам.
О душе.
406.В Яффе. Напрасное увещевание Иуды Искариота и беседа о душе с некоторыми язычникам.
Гамалиил, Никодим и Иосиф Аримофейский.
407.Во владениях Никодима. Притча о двух сыновьях.
408.Во владениях Иосифа Аримафейского. Умножение зерна и сила веры.
Притчи.
407.Во владениях Никодима. Притча о двух сыновьях.
Чудеса.
408.Во владениях Иосифа Аримафейского. Умножение зерна и сила веры.
Исцеления.
408.Во владениях Иосифа Аримафейского. Умножение зерна и сила веры.

Хотели добавить новые главы в список тем, которые выкладывали ранее, но обнаружили, что на предыдущих наших сообщениях нет значка "ИЗМЕНИТЬ".

Соборами Небесного Иерусалима открылось
Евангелие от маленького Иоанна
Радостью Богородицы .

12 лет
15 ступенек
7 -го Дня Целого .

635. Поучение о Таинствах и предсказания о Церкви
22 апреля 1947.

1Они находятся, на какой-то другой горе, еще гуще покрытой лесами, недалеко от Назарета, к которому ведет дорога, огибающая подножие этой горы.

Иисус усаживает их в круг, апостолы поближе, за ними ученики (те из Семидесяти Двух, что не ушли туда или сюда), плюс Захария с Иосифом. Марциам у Его ног, на особом месте.

Иисус заговаривает, как только они садятся и успокаиваются, готовые внимать Его словам.

Он говорит: «Предоставьте Мне все ваше внимание, посколь­ку Я буду говорить о вещах исключительной важности. Вы пока не все их поймете, не все как следует. Однако Тот, кто придет после Меня, поможет вам их уяснить. Так что, слушайте.

2Никто больше вашего не убедился в том, что без помощи Божией человек легко согрешает, будучи немощнейшим в своем устроении, ослабленном Грехом. Следовательно, Я был бы неблагоразумным Искупителем, если, даровав вам столько для искупления, не дал бы также и средств, чтобы вы сохраняли в себе плоды Моей Жертвы.

Вы знаете, что вся эта легкость грешить идет от первородного Греха, который, отнимая у людей Благодать, лишает их силы: единения с Благодатью. Вы сказали: „Ты же вернул Благодать“. Нет. Она была дана праведникам, вплоть до Моей Смерти[1].

[1] Т. е., праведникам, дожившим до Его смерти.

Чтобы передать ее потомкам, нужно какое-то средство. Средство, которое не просто будет внешним обрядом, но в тех, кто его принимает, будет действительно запечатлевать подлинные черты Божиих чад, какими были Адам и Ева, чьи души, оживотворенные Благодатью, обладали высочайшими дарами, пожалованными Богом любимому творению.

Вы знаете, что такое был Человек и чего он лишился. Теперь, благодаря Моей Жертве, врата Благодати снова открыты, и ее поток готов излиться на всех, кто просит о ней из любви ко Мне. Посему люди обретут нрав чад Божиих благодаря заслугам Перворожденного среди людей, Того, кто обращается к вам, вашего Искупителя, вашего вечного Первосвященника, вашего Брата по Отцу, вашего Учителя. Именно через Иисуса Христа и благодаря Иисусу Христу люди настоящего и будущего смогут достичь Неба и насладиться общением с Богом, конечной целью всякого человека.

До сей поры даже праведнейшие из праведных, хотя они и обрезаны как чада избранного народа, не могли достичь этой цели. Их добродетели были оценены Богом, им были уготованы места на Небе, однако само Небо было закрыто и Богообщение воспрещено, поскольку в их душах, на благодатной почве, где произросла всякая добродетель, было также и прóклятое древо Первородного Греха, и ни одно деяние, какое бы святое оно ни было, не могло его искоренить; и невозможно было взойти на Небо с корнями и листвой столь пагубного насаждения. В день Пятницы дух патриархов и пророков, и всех праведников Израиля успокоился в радости свершившегося Искупления, и их души, что в меру их добродетели были белее горного снега, лишились и этого единственного Греха, что отделял их от Неба.

Но жизнь продолжается. Поколения и поколения появляются на свет и появятся еще. Множество народов придет ко Христу. Может ли Христос умирать за каждое новое поколение, чтобы спасти его, или за каждый народ, что к Нему приходит? Нет. Христос однажды умер и уже навеки никогда не умрет. Что же, эти поколения, эти народы должны умудряться Моим Словом, но не достигать Неба и Богообщения, будучи поврежденными Первородным Грехом? Тоже нет. Это было бы несправедливо ни по отношению к ним, ибо их любовь ко Мне была бы тщетна, ни по отношению ко Мне, ибо тогда Я умер бы за слишком немногих. Что же? Как примирить эти разные вещи? Какое новое чудо сотворит Христос, уже столько их сотворивший, прежде чем покинуть этот мир ради Небес, после того, как Он возлюбил людей до желания умереть за них?

3Одно Он уже сотворил, оставив вам в пищу Свое Тело и Свою Кровь для укрепления и освящения, и в память о Своей любви; дав вам заповедь совершать то, что совершил Я, как память обо Мне и как средство освящения ученикам, а также ученикам учеников, до скончания века. Но помните, что Я сделал в тот вечер, когда вы уже были очищены внешне? Я подпоясался полотенцем и омыл вам ступни, а одному из вас, возмутившемуся этим поступком, слишком унизительным для Меня, сказал: „Если Я не омою тебя, не будешь иметь со Мной удела“.

Вы не поняли того, что Я имел ввиду, о каком уделе Я говорил, какое знамение совершил. И вот, Я расскажу вам о нем. Помимо того, что Я научил вас смирению и необходимости быть чистыми, чтобы вступить во владение уделом в Моем Царстве, помимо того, что Я ненавязчиво дал вам понять, что Бог от того, кто праведен и, следовательно, чист духом и мыслями, требует лишь очищения тех частей, что неизбежно легче загрязняются даже у праведных, хотя бы только пылью, которую необходимость сосуществовать среди людей накладывает на чистые конечности, на тело, Я научил вас еще и другому. Я омыл вам ступни, самые низкие части тела, те что шествуют сквозь грязь и пыль, иногда через нечистоты, чтобы придать значение плоти, вещественной части человека, которая всегда – за исключением Тех, кто без первородного Греха, либо в случаях Божественного действия или Божественной природы – имеет некоторые несовершенства, порой настолько незаметные, что их видит только один Бог, но за которыми поистине нужно присматривать, дабы они не укрепились, став естественными привычками, и подвизаться в их искоренении.

4Итак, Я омыл вам ступни. Когда? Перед тем, как преломить хлеб с вином и преложить их в Мое Тело и Мою Кровь. Ибо Я Агнец Божий, и не могу опускаться туда, куда Сатана положил свою печать. Итак, прежде Я вас очистил. Потом уже дал вам Себя. Также и вы будете омывать Крещением тех, кто придет ко Мне, чтобы они не принимали Мое Тело недостойно, и оно не стало бы для них страшным смертным приговором.

Вы в смятении. Вы переглядываетесь. И взглядами спрашиваете друг друга: „А как же тогда Иуда?“ Говорю вам: „Иуда вкусил свою смерть“. Величайшее деяние любви не тронуло его сердца. Последняя попытка его Учителя натолкнулась на камень его сердца, и на этом камне, вместо Тав, была высечена ужасная метка Сатаны, символ Зверя[2].

[2] Тав – последняя буква еврейского алфавита. Она, как и греческая Тау, произошла от буквы Тав древнего финикийского письма, начертание которой представляет собой крест.

Итак, Я омыл вас прежде, чем допустить до евхаристической трапезы, прежде чем выслушать исповедание ваших прегрешений, прежде чем вдохнуть в вас Святого Духа, а посему и нрав утвержденных в Благодати истинных христиан и Моих Священников. Значит, пусть так же происходит и со всеми остальными, кого вам необходимо подготовить к христианской жизни.

5Крестите[2] водою во Имя Триединого Бога[3] и во Имя Мое, и ради Моих бесконечных заслуг, дабы удален был из сердец Первородный Грех, отпущены прегрешения, вкоренена Благодать и святые Добродетели, и мог бы сойти Святой Дух, чтобы обустроить жилище в освященных храмах, какими и будут тела живущих в Господней Благодати.

[2] Battezzate – буквально: погружайте, окунайте в воду.

[3] См. Мф. 28:19.

Была ли необходима вода, чтобы уничтожить Грех? Нет, вода не затрагивает души. Но, подобным же образом, невещественный знак не достигнет зрения человека, такого материального во всех своих проявлениях. Я прекрасно мог вдохнуть Жизнь и без видимых средств. Но кто бы в это поверил? Сколько таких людей, кто в состоянии твердо уверовать, если не увидит? Так что позаимствуйте из ветхого Моисеева Закона воду очищения[4], использовавшуюся, чтобы кропить нечистых после того, как они осквернились прикосновением к трупу, и вновь допускать их в станы. Поистине, всякий родившийся человек осквернен, соприкоснувшись с душой, мертвой для Благодати. Потому да освятится она водой очищения от нечистого прикосновения и станет достойной войти в вечный Храм.

[4] Числ. 19: 17–22.

И цените эту воду… После совершавшегося в течение утомительных тридцати трех лет жизни искупления и спасения, достигшего пика во время Страстей, после того, как Я отдал всю Свою Кровь за грехи людские, из обескровленного и истощенного тела Мученика вдруг истекли целительные воды для очищения Первородного Греха. Доведенным до конца Жертвоприношением Я искупил вас от этой скверны. Если бы на исходе жизни Мое божественное чудо заставило бы Меня сойти с креста, то – истинно говорю вам, что с помощью пролитой крови Я бы очистил грехи, но не Грех. Для него было необходимо всецелое истощание[5]. Истинно: целительные воды, о которых говорит Иезекииль[6], истекли из этих Моих Ребер. Погрузите в них души, чтобы те вышли оттуда незапятнанными и могли бы принять Святого Духа, который в память о том дыхании, каким Творец повеял на Адама с целью даровать ему дух и, следовательно, Свои образ и подобие, вновь примется веять и обитать в сердцах искупленных.

[5] Истощание (ц.- слав.) – божественное самоуничижение.

[6] Иез. 47:1 и далее.

Крестите Моим Крещением, но во Имя Триединого Бога, потому что, поистине, если бы не пожелание Отца и не действие Духа, Слово не воплотилось бы, и вы бы не получили Искупления. Откуда справедливо и необходимо, чтобы каждый получал Жизнь посредством Тех, что объединились в желании даровать ему ее, именуясь Отцом, Сыном и Святым Духом в этом акте Крещения, которое позаимствует от Меня название христианского, чтобы отличать его от иных, бывших или будущих, каковые будут обрядами, но не печатями, неизгладимыми на бессмертной части человека.

6И так же, как это сделал Я, берите Хлеб и Вино и во Имя Мое благословляйте их, преломляйте и раздавайте; и да питаются христиане Мною. А еще из этих Хлеба и Вина делайте приношение Небесному Отцу, потребляя его после в память о Жертвоприношении, которое Я принес и совершил на Кресте ради вашего спасения. Я, и Священник, и Жертва, Сам Себя принес и Собою пожертвовал, и если б Я не захотел, никто не смог бы сделать этого со Мною. Вы, Мои Священники, совершайте это в память обо Мне с тем, чтобы несметные сокровища Моей Жертвы молитвенно возносились к Богу и милостиво нисходили на всех тех, кто взывает к ним своей несомненной верой.

Я сказал: несомненной верой. Чтобы воспользоваться евхаристическим Хлебом и евхаристической Жертвой, требуется не знание, а вера. Вера, что в этом хлебе и в этом вине, которые некто, уполномоченный Мною и теми, кто придет после Меня, – вами: тобою, Петр, новый Первосвященник новой Церкви, тобою, Иаков Алфеев, тобою, Иоанн, тобою, Андрей, тобою, Симон, тобою, Филипп, тобою, Варфоломей, тобою, Фома, тобою, Иуда Фаддей, тобою, Матфей, тобою, Иаков Зеведеев, – освятит во Имя Мое, присутствуют Мое истинное Тело, Моя истинная Кровь. И кто причащается от них, тот принимает Меня во Плоти, Крови, Духе и Божестве; и кто приносит Меня в жертву, тот действительно приносит в жертву Иисуса Христа, подобно тому, как Он пожертвовал Собой за грехи мира. Меня в состоянии принять ребенок или невежда, равно как ученый или взрослый. И ребенок, и невежда получат от принесенной Жертвы благодеяния, равные тем, что получит любой из вас. Достаточно, чтобы в них были вера и Господня благодать.

7Но вам предстоит принять новое Крещение, от Духа Святого. Я вам его обещал, и оно будет вам дано. Сам Святой Дух снизойдет на вас. Я вам скажу, когда. И вы преисполнитесь Им в полноте священнических даров. И поэтому сможете, как Я это сделал с вами, низводить Святого Духа, которым будете переполнены, чтобы утверждать христиан в благодати и прививать им дары Утешителя. Пусть это царское Таинство, немногим меньшее Священства, будет величественным подобно Моисеевым посвящениям[7], с возложением рук и помазанием благовонным маслом, которое когда-то использовалось для поставления Священников.

[7] См. Исх. 29, Лев. 8.

Нет, не глядите друг на друга так испуганно. Я не произношу кощунственных слов! Не учу вас кощунственным поступкам! Достоинство христианина таково, что – повторю это – оно немногим уступает священству. Где живут священники? В Храме. А христианин будет одушевленным храмом. Что священники делают? Служат Богу молитвами, жертвами и заботой о верующих. Так должно было бы быть… Христианин также будет служить Богу и молитвой, и жертвой, и братской любовью.

8И вы будете выслушивать исповедания грехов так же, как Я выслушивал ваши и многих других, и прощал там, где видел подлинное раскаяние.

Вы беспокоитесь? Отчего? Боитесь, что не сможете разобраться? Ранее Я уже говорил о грехе и о том, как судить о грехе. Но рассуждая, не забудьте поразмышлять о тех семи условиях, согласно которым какой-либо поступок является или же не является грехом, и насколько тяжелым. Напомню. Когда был совершен грех и сколько раз, кто согрешил, с кем, посредством чего, каково содержание греха, каков повод, с какой целью совершен грех. Не бойтесь же. Святой Дух поможет вам.

Что Я вас от всего Своего сердца заклинаю соблюдать, так это святость жизни. Она до такой степени усилит в вас сверхъестественные озарения, что вы сумеете безошибочно читать в человеческих сердцах и сможете, с любовью или с властью, говорить грешникам – боязливым, чтобы открыть их проступок, или строптивым, чтобы исповедовать его – о состоянии их сердец, помогая робким и смиряя нераскаянных. Помните, что Земля лишается Отпускающего грехи и что вы должны стать такими, каким был Я: праведным, терпеливым, милосердным, но отнюдь не слабым. Я сказал вам: то, что вы разрешите на Земле, будет разрешено на Небе и то, что вы свяжете здесь, будет связано на Небе. Поэтому выносите мнение о всяком человеке по взвешенном рассуждении, не позволяя себе совратиться из-за симпатии или антипатии, из-за подарков или угроз, будучи, подобно Богу, во всем и ко всем беспристрастны, помня о слабости человека и о кознях его врагов.

Напомню вам, что Бог иногда попускает падения даже Своих избранных, не потому чтобы Ему было приятно видеть их падение, но потому что из падения может произойти в будущем еще более великое благо. Так что протягивайте руку тому, кто упал, ибо неизвестно, не есть ли это падение – решительный перелом в той болезни, что навсегда кончается, оставляя в крови некое очищение, которое приводит к выздоровлению. В нашем случае: которое приводит к святости.

Напротив, будьте строги с теми, кто не имеет почтения к Моей Крови и, едва очистив душу божественным омовением, снова и снова ввергает себя в грязь. Не проклинайте их, но будьте строги, увещевайте их, предупреждайте их семижды семьдесят раз, и прибегайте к крайней мере наказания – отлучению их от избранного народа – только тогда, когда их упорство в каком-либо грехе, соблазняющем братьев, вынудит вас так поступить, чтобы не сделаться сообщниками в их деяниях. Вспоминайте, что Я сказал: „Если твой брат согрешил, поправь его с глазу на глаз. Если он не послушает тебя, поправь его в присутствии двух или трех свидетелей. Если этого недостаточно, дай знать Церкви. Если же и ее не послушает, воспринимай его как язычника и мытаря“.

9В Моисеевой религии брак есть договор[8]. В новой христианской религии да будет он нерасторжимым священнодействи­ем, и да снисходит на него благодать Господа, чтобы сделал Он супругов двумя Своими посланниками в распространении человеческого рода.

[8] См., например, Тов. 7:13.

С первых минут старайтесь посоветовать тому из супругов, кто принадлежит к новой религии, обратить второго, что еще вне числа верных, чтобы тот вошел и причислился к ним, дабы избежать тех прискорбных расхождений в мыслях, а значит разлада, который мы наблюдали даже среди нас. Но когда речь идет о верных в Господе, то ни из каких соображений да не расторгается то, что соединил Бог. А в случае, если окажется, что одна из сторон, будучи из христиан, сочеталась с кем-то из язычников, Я советую этой стороне нести свой крест с терпением и кротостью, но также и с твердостью, вплоть до готовности умереть, защищая свою веру, но не оставлять супруга (или супругу), с которым она соединилась с его полного согласия. Таков Мой совет для более совершенной жизни в состоянии брака до тех пор, пока, с распространением христианства, не станет возможным совершать браки между верными. Тогда же да будут эти узы священными и нерасторжимыми, а любовь – святой.

Было бы плохо, если по причине жестокости сердец в новой вере случалось бы то, что происходило в древней: дозволение разводиться и расторжение брака с целью избежать скандалов, вызванных похотливостью мужа. Истинно говорю вам, что каждый должен нести свой крест в любом состоянии, в том числе и в браке. И также истинно говорю вам, что никакое давление не должно поколебать ваше право сказать: „Это незаконно“ тому, кто захочет вступить в новый брак прежде, нежели умрет один из супругов. Лучше, так Я вам скажу, чтобы прогнившая часть была удалена, одна или вместе с другими, вместо того, чтобы, оставляя ее в Теле Церкви, дозволять ей нечто, противоречащее святости супружества, возмущая смиренных и заставляя их делать неблагоприятные выводы о порядочности священства и о значении богатства или власти.

Брак – дело серьезное и святое. И чтобы это продемонстрировать, Я принял участие в брачной церемонии и сотворил там первое чудо. Но горе, если он вырождается в похоть и прихоть. Пусть супружество, природный союз между мужчиной и женщиной, отныне возвысится до духовного союза, при котором души двоих, любящих друг друга, поклянутся служить Господу во взаимной любви, принесенной Ему в послушание Его заповеди размножаться, чтобы подарить детей Господу.

10И еще… Иаков, помнишь тот разговор на Кармеле[9]? С тех пор Я говорил об этом с тобой, но остальные не знают… Вы видели, как Мария, сестра Лазаря, помазала Мои конечности на субботнем ужине в Вифании. Тогда Я сказал вам: „Она приготовила Меня к погребению“. На самом деле, она совершила это не ради погребения, так как считала, что эта скорбь еще далеко, а ради очищения Моих ног от всего нечистого, что на пути, и умащения их, чтобы они поднимались на престол, благоухая душистым маслом.

[9] Там Иисус рассказал Иакову Алфееву о его будущем служении.

Человеческая жизнь – это путь. Вступление человека в иную жизнь должно бы стать вступлением в Царство. Всякого царя, прежде чем ему показаться перед своим народом, помазывают маслом и благовониями. Христианин – тоже царский сын, что проходит свой путь, направляясь к своему царствованию, на которое его призывает Отец. Смерть христианина – не что иное, как вступление в Царство, чтобы воссесть на престол, приготовленный ему Отцом. Смерть не страшна для тех, кто не опасается Бога, сознавая себя в Его благодати. Но одежда тех, кому предстоит подняться на престол, да будет очищена от всякого пятна, чтобы прекрасной сохраниться ей для воскресения; и да будет очищен дух, чтобы сиял он на престоле, что приготовил ему Отец, дабы явиться в том достоинстве, которое подобает сыну такого великого Царя. Возрастанием Благодати, изглаживанием грехов, в которых человек полностью раскаивается, возбуждением пламенного стремления ко Благу, дарованием силы для последнего сражения, – вот чем да будет помазание, подаваемое умирающим христианам, или скорее, рождающимся христианам, ибо истинно говорю вам, что кто умирает в Господе, тот рождается для вечной жизни.

Повторяйте поступок Марии в отношении тел избранных[10].

[10] Избранными именуются христиане.

И никто пусть не считает его низким для себя. Я принял это благовонное масло от женщины. Каждый христианин да полагает для себя это помазание почетным, как некую высшую благодать со стороны Церкви, которой он сын, и да принимает его от священника, чтобы омыться от последних пятен. И каждый священник да будет рад совершить это дело любви по отношению к телу умирающего брата, как Мария – по отношению к страждущему Христу. Истинно говорю вам: то, что вы не сделали для Меня тогда, позволив женщине превзойти вас – и сейчас думаете об этом с такой печалью, – вы сумеете сделать в будущем, и столько раз, сколько будете с любовью склоняться над умирающим, чтобы приготовить его к встрече с Богом. Я пребываю в нищих и в умирающих, в странниках, сиротах, вдовах, заключенных, в тех, кто испытывает голод, жажду или замерзает, в тех, кто опечален или утомлен. Я во всех членах Моего мистического Тела, которое есть единство Моих верных. Любите Меня в них, и у вас будет столько возможностей искупить свое равнодушие, доставляя Мне великую радость, а себе – многую славу.

11Наконец, имейте в виду, что против вас объединятся мир, годы, болезни, время, преследования. Посему не будьте скупыми на то, что получили, и не будьте опрометчивы. По этой причине передавайте дар Священства во Имя Мое лучшим из учеников, чтобы Земля не оставалась без священников. И пусть священническое звание предоставляется после обстоятельного испытания, не словесного, а испытания дел того, кто притязает быть священником, или того, кого вы сочтете подходящим для этого.

Подумайте о том, что такое Священник. Какое благо он может сотворить. Какое зло он может сотворить. У вас был пример того, что может натворить священство, потерявшее свой священный характер. Истинно говорю вам, за грехи Храма этот народ будет рассеян. Но также истинно говорю вам, что подобным образом Земля будет разрушена, когда мерзость опустошения проникнет в новое Священство, ведя людей к отступничеству ради предпочтения адских учений. Тогда восстанет сын Сатаны, и народы будут стенать в ужасном испуге, и немногие останутся верны Господу, и вот тогда, среди приступов ужаса, вслед за победой Бога и Его немногих избранных, и гневом Божиим на всех прóклятых, придет конец. Горе, трижды горе, если у тех немногих еще и не будет святых, этих последних пристанищ Христова Храма! Горе, трижды горе, если для утешения последних христиан не найдется истинных Священников, какие будут у первых.

Поистине, это последнее преследование будет ужасным, ибо это будет преследование не от людей, а от сына Сатаны и его последователей. Священники? Им придется быть более, нежели священниками в эти последние времена, настолько жестоким будет преследование со стороны орд Антихриста. Подобно человеку из видения Иезекииля[11], одетому в льняные одежды, который достаточно свят, чтобы находиться рядом с Господом, они должны будут в своем совершенстве неустанно запечатлевать Тав на душах немногих верных, дабы адское пламя не стерло тот знак. Священниками? Ангелами. Ангелами, машущими кадилом, наполненным ароматами их добродетелей, чтобы очищать воздух от испарений Сатаны.

[11] Иез. 9–10.

Ангелами? Больше, чем ангелами: вторыми Христами, Моими продолжениями, чтобы верные последних времен сумели претерпеть до конца. Вот чем придется им быть.

12Однако будущее добро и зло коренятся в настоящем. Лавины начинаются с одной снежинки. Недостойный, порочный, еретический, нечестный, неверующий, нерадивый или равнодушный, унылый, невыразительный, похотливый священник совершает зла в десять раз больше, нежели верующий, повинный в тех же самых грехах, вовлекая в грех многих других. Расслабленность Священства, принятие нечистых учений, себялюбие, алчность, сластолюбие среди Священства, – вы знаете, к чему это все приводит: к богоубийству. Теперь, в будущие века, уже невозможно будет убить Сына Божия, однако веру в Бога, идею Бога – да. Так что совершенное богоубийство станет еще более непоправимым, поскольку воскресения не последует. О! Такое может совершиться, да. Я вижу… Может совершиться благодаря избытку Иуд Искариотов будущих столетий. Ужас!..

Моя Церковь расшатана своими собственными служителями! И это Я подпираю ее с помощью жертв. И это они, Священники, у которых останется лишь облачение, но не душа Священства, – те, кто помогает вскипать волнам, поднятым Змеем из преисподней против твоей лодки, о Петр. Встань! Поднимись! Передай своим преемникам этот приказ: „Руку на руль, и кнут тем тонущим, которые желают кораблекрушения и пытаются потопить лодку Бога“. Бей, но спасай и продвигайся вперед. Будь строгим, поскольку мародеров справедливо наказывать. Охраняй сокровище веры. Держи высоко светильник, словно маяк над мятущимися волнами, чтобы те, кто идет вслед за твоей лодкой, видели и не погибли. Пастырь и кормчий этих страшных времен, собирай, направляй, воздвигай Мое Евангелие, ибо спасение в нем и ни в каком ином знании.

13Придут времена – как это случилось и с нами, Израилем, только в еще более крайней степени, – когда Духовенство возомнит себя избранным классом, потому что будет знать много лишнего и не понимать самого необходимого, или понимать это в виде застывшей формы, как нынче священники понимают Закон: его облачение, непропорционально отягощенное кистями[13], но не его дух. Придут времена, когда всяческие книги заменят собою Книгу, да и тою будут пользоваться так, как иной вынужден использовать какой-нибудь предмет, обращаясь с ним механически: так же, как крестьянин пашет, сеет, собирает урожай, не задумываясь над чудесным промыслом, который заключается в этом ежегодно возобновляющемся умножении семян: как семя, брошенное во вспаханную землю, становится стеблем, колосом, затем мукой, а потом хлебом, благодаря Божией любви. Кто, кладя себе в рот кусок хлеба, возвысит свой дух к Тому, кто сотворил первое семя и столетиями воскрешал и умножал его, отмеряя дожди и тепло, чтобы оно прорастало, и всходило, и созревало, не сгнивая и не засыхая? Так что придет время, когда Евангелию будут учить с научной точки зрения хорошо, с духовной же плохо.

[12] Кисти пришивались к краю мужской одежды как напоминание о заповедях Торы.

Далее, что такое наука, если она пренебрегает мудростью? Это солома. Солома, которой можно набить, но не питаться. И говорю вам истинно, что придет время, в которое слишком многие среди Священников уподобятся соломенным снопам, надменным снопам, которые будут стоять, выпятив грудь от гордости, что они так сильно набиты, будто все эти колосья, увенчивающие солому, были даны им сами собой, будто колосья все еще на верхушке соломы, и будут считать, что они – всё, на основании того, что вместо горстки пшеницы, истинной пищи, которая есть дух Евангелия, они обладают всей этой соломой: кучей! Кучей! Но хватит ли одной соломы? Ее не хватит даже для брюха вьючного животного, и если хозяин не подкармливает это животное зерном и свежей зеленью, то оно, питаясь только соломой, чахнет и даже умирает.

И все-таки говорю вам, что придет время, когда священники, забывшие, как при помощи немногих колосьев Я обучал души Истине, и забывшие также, во что обошелся их Господу этот истинный хлеб духовный, добытый целиком и полностью из божественной Премудрости, изреченный божественным Словом, достойный по стилю изложения, неустанно повторяемый, дабы высказанные истины не затерялись, скромный по форме, без мишуры человеческих знаний, без исторических и географических дополнений, – священники будут заботиться не о его душе, а о том, как бы накинуть на него покров, чтобы показать толпе, сколько они всего знают, и дух Евангелия в них утратится под лавиной человеческого знания. А если они им не обладают, то как смогут его передать? Что дадут верующим эти соломенные снопы? Солому. Какую пищу получат от них души верующих? Достаточную, чтобы влачить жалкое существование. Что за плод созреет у них от такого научения и от такого неполноценного знания Евангелия? Охлаждение сердец; замещение единственного, истинного Учения учениями еретическими, и еще более, нежели еретическими, идеями; приготовление почвы Зверю для его скоротечного царства холода, мрака и ужаса.

Истинно говорю вам, что как Отец и Творец множит звезды, чтобы из-за них не опустело небо, ибо они, заканчивая свою жизнь, погибают, так и Мне придется и сто, и тысячу раз проповедовать Евангелие ученикам, которых Я рассею в веках среди людей. И также истинно говорю вам, что судьба их будет подобна Моей: и синагога, и гордецы будут преследовать их, как преследовали Меня. Но что у Меня, что у них – есть своя награда: творить волю Божию и служить Ему вплоть до умирания на кресте, чтобы воссияла Его слава и Его познание не прекратилось.

14Ты же, Первосвященник, и вы, Пастыри, сами и ваши преемники, смотрите, не потеряйте Евангельского духа, и непрестанно молите Духа Святого, чтобы в вас постоянно обновлялась Пятидесятница – вам неясно, что это значит, но вскоре вы узнаете, – дабы вы могли понимать все языки, распознавая и отделяя Мои речи от речей Обезьяны Бога: Сатаны. И не допускайте, чтобы в будущем Мои речи падали в пустоту. Каждая из них – это проявление Моего милосердия в помощь вам, и они будут тем более многочисленны, чем чаще, по божественным соображениям, я буду видеть, что Христианство в них нуждается, чтобы преодолеть периоды потрясений.

Пастырь и кормчий, Петр! Пастырь и кормчий. Ты и дня не пробудешь пастырем, если не будешь кормчим, равно как не будешь кормчим, если не будешь пастырем. Тебе придется быть и тем, и этим – чтобы держать агнцев собранными вместе, так как их у тебя будут пытаться вырвать адские щупальца и хищные когти, или фальшивые мелодии неисполнимых обещаний будут искушать тебя, и чтобы вести вперед лодку, захваченную всеми ветрами с севера и юга, с востока и запада, в которую бьется и ударяет мощь пучины, мечут стрелы лучники Зверя, которую опаляет дыхание дракона, а его хвост хлещет ее по бортам, так что неосторожные будут сожжены и погибнут, низвергнувшись в бурлящую стихию.

Пастырь и кормчий в страшные времена… И твой компас – Евангелие. В нем Жизнь и Спасение. И в нем сказано все. Любая статья священного Кодекса, любой ответ на многочисленные вопросы души находится в нем. И позаботься, чтобы Священники и верующие от него не отходили. Позаботься, чтобы не появились сомнения в нем. Его искажения, подмены или подделки.

Евангелие – это Я Сам. От рождения и до смерти. В Евангелии – Бог. Поскольку в нем видны дела Отца, и Сына, и Святого Духа. Евангелие – это любовь. Я говорил: „Слово Мое есть Жизнь“. Говорил: „Бог есть любовь“. Потому да познáют народы Мое Слово и да обретут в себе любовь, то есть Бога. Чтобы обрести Царство Божие. Ибо кто не в Боге, тот не имеет в себе Жизни. Ибо те, кто не примут Отчего Слова, не смогут быть одним целым с Отцом, со Мною и со Святым Духом на Небесах, и не смогут быть от одного Двора[13], который свят настолько, насколько Я того желаю. Не будут побегами, едиными с Лозой, ибо кто отвергает Мое Слово, целиком или частично, становится ветвью, в которую больше не поступает сок Лозы. Слово Мое – это сок, который питает, взращивает и приводит к плодоношению.

[13] Имеется в виду овечий двор, овчарня, см.: Ин. 10: 1–16.

15Все это вы будете совершать в память обо Мне, как Я научил вас. Еще многое Я мог бы сказать вам в дополнение к тому, что сказал сейчас. Но Я всего лишь бросил семя. Святой Дух позволит ему прорасти в вас. Я Сам решил дать вам это семя, поскольку Мне ведомы ваши сердца, и Я знаю, как бы вы колебались от страха перед духовными, невещественными заповедями. Боязнь ошибиться парализовала бы всю вашу волю. Поэтому вначале и Я рассказал вам обо всех этих вещах. Потом Утешитель напомнит вам Мои слова и развернет их в деталях. И вы не будете сомневаться, так как вспомните, что первое семя дал вам Я.

Позвольте Святому Духу вести вас. Если Моя Рука мягко руководила вами, то Его Свет – тем более. Он – Божья Любовь. Так что Я ухожу радостно, поскольку знаю, что Он займет Мое место и поведет вас к познанию Бога. Пока вы с Ним еще незнакомы, хотя Я столько рассказал вам о Нем. Но это не ваша вина. Вы делали все, чтобы понять Меня, и поэтому оправданы, даже если за три года поняли мало. Ваш дух притуплялся из-за недостатка Благодати. Даже сейчас вы разумеете мало, несмотря на то что Божья Благодать сошла на вас с Моего креста. Вы нуждаетесь в Пламени. Как-то Я говорил об этом одному из вас, идя по Иорданской дороге.

Этот час пришел. Я возвращаюсь к Своему Отцу, но не оставляю вас одинокими, потому что оставляю вам Евхаристию, иными словами, вашего Иисуса, ставшего пищей для людей. И оставляю вам Друга: Утешителя. Он будет вести вас. Я переношу ваши души из Моего света в Его свет, и Он завершит ваше обучение».

16«Ты нас сейчас покинешь? Тут? На этой горе?» – все они в отчаянии.

«Нет. Пока еще нет. Но время летит, и эта минута скоро настанет».

«О, не дай мне остаться на Земле без Тебя, Господь! Я любил Тебя с Твоего Рождения до Твоей Смерти, с Твоей Смерти до Твоего Воскресения, и непрестанно. Но было бы слишком печально сознавать, что Тебя больше нет с нами! Ты услышал молитву отца Елисея. Ты их столько исполнил. Услышь и мою, Господь!» – на коленях умоляет Исаак, простирая руки.

«Жизнь, которую ты мог бы еще прожить, стала бы проповедью обо Мне, может быть, приобрела бы славу исповедничества. Ты сумел быть исповедником ради любви ко Мне – ребенку, и страшишься быть им теперь, ради Меня прославленного?»

«Моя слава заключалась бы в последовании за Тобою, Господь. Я беден и неразумен. Все, что я мог отдать, я отдал добровольно. Теперь хотел бы одного: последовать за Тобой. Тем не менее, да будет так, как пожелаешь Ты, теперь и всегда[14]».

[14] Ныне и присно (ц.-слав.).

Иисус кладет ладонь на Исаака и долго ее не убирает, гладя его по голове и, в то же время, обращаясь ко всем со словами: «У вас нет ко Мне вопросов? Это последние наставления. Поговорите со своим Учителем… Видите, как откровенны со Мной малые?[15]»

[15] Малые – не только дети, но и кроткие, незнатные.

В самом деле, сегодня и Марциам прильнул головой к Его груди, весь прижавшись к Иисусу, и Исаак не выказал стеснения, излагая свое желание.

«Действительно… Да… У нас есть, о чем спросить…» – говорит Петр.

«Тогда спрашивайте».

17«Хорошо… Вчера вечером, после того, как Ты нас покинул, мы обсуждали между собой то, что Ты говорил. Теперь иные слова из сказанного Тобой не дают нам покоя. Вчера, а также сегодня, если мы правильно рассудили, Ты говорил, будто бы должны подняться ереси и разделения, и притом скоро. Это заставляет нас думать, что мы должны быть очень осторожны с теми, кто захочет к нам прийти. Потому что, конечно, в них будет это семя заблуждения и разделения».

«Ты так думаешь? А разве Израиль уже не разделился в своем отношении ко Мне? Ты хочешь сказать вот что: что Израиль, который полюбил Меня, никогда не станет еретическим или разделенным. Не так ли? Но разве он когда‑нибудь был единым, в течение столетий, даже в состоянии своей древности? И разве единым он оказался в следовании за Мной? Истинно говорю вам, что корень заблуждения – в нем».

«Но…»

«Но под внешними проявлениями верности он столетиями был идолопоклонником и еретиком. Его идолы вам знакомы. Его ереси тоже. Язычники будут лучше него. Поэтому Я не исключал их, и наказываю вам поступать так же, как поступал Я.

Это будет для вас одной из наиболее сложных вещей. Знаю. Однако вспомните пророков. Они предсказывают призвание язычников и упорство иудеев. Для чего вам затворять двери Царства перед теми, кто любит Меня и приходит к Свету, которого искала их душа? Вы считаете, что они грешнее вас, раз до сих пор не познали Бога, раз они следовали своей религии и будут ей следовать, пока не привлекутся к нашей? Вы не должны так считать. Говорю вам, что они во много раз лучше вас, потому что, не имея святой религии, они умудряются быть праведными.

Праведников хватает в каждом народе и религии. Бог смотрит на дела людей, а не на их слова. И если видит, что какой‑нибудь язычник, по причине праведности сердца, естественным образом делает то, что предписывает Синайский Закон, почему Он должен считать его презренным? Разве не гораздо большей похвалы достоин тот человек, который, не зная Божьего предписания не делать того или иного, потому что оно зло, сам на себя налагает заповедь не совершать того, что его разум считает нехорошим, и неукоснительно следует этому, в сравнении с весьма относительной заслугой того, кто, зная Бога, замысел о человеке и Закон, позволяющий его осуществить, допускает постоянные уступки и корыстные соображения с целью приспособить совершенную заповедь к своей развращенной воле? Что вы думаете? Что Бог ценит эти уловки, которые Израиль прибавил к послушанию, чтобы не слишком сильно жертвовать своей алчностью? Что вы думаете? Что когда язычник покинет этот мир праведным перед лицом Бога благодаря тому, что следовал правильному закону, который ему предписала его совесть, Бог сочтет его демоном? Я говорю вам: Бог будет судить человеческие поступки, и Христос, Судия всех народов, вознаградит тех, в ком устремление души играло роль внутреннего закона для достижения конечной цели человека, которая есть воссоединение со своим Творцом, с Богом, неведомым язычникам, но с тем Богом, кого они ощущают истинным и святым, за пределами раскрашенных декораций ложных Олимпов.

18Более того, всячески берегитесь, чтобы вам не оказаться дурным примером для язычников. И так уже неоднократно Имя Божие бывало в поношении у язычников из-за деяний сынов народа Божия. Не считайте себя исключительными хранителями Моих даров и Моих заслуг. Я умер как за иудеев, так и за язычников. Царство Мое будет для всех народов. Не злоупотребляйте терпением, с которым Бог обходился с вами до сего дня, и не говорите: „Нам позволено все“. Нет. Я вам говорю. Нет больше того или этого народа. Есть Мой Народ. И в нем имеют равную ценность и сосуды, стершиеся в храмовых службах, и те, что теперь будут поставлены на Божиих трапезах. И даже больше, многие сосуды, стершиеся в храмовых службах, но не на службе Богу, будут брошены в угол, а их место на жертвеннике займут те, что еще не знакомы с фимиамом, маслом, вином или бальзамом, но жаждут наполниться ими и быть использованными для славы Господней.

Не требуйте от язычников многого. Достаточно, чтобы они имели веру и слушались Моего Слова. Ветхое обрезание заменяется новым. Отныне человек обрезывается в сердце; а еще лучше – в духе, поскольку кровь обрезанных, означавшую очищение от той порчи, что исключила Адама из божественного сыновства, заменила Моя пречистая Кровь. Вот что ценно для обрезанного или необрезанного телесно, лишь бы он принял Мое Крещение и отрекся от Сатаны, от мира, от плоти – ради любви ко Мне. Не пренебрегайте необрезанными. Бог не пренебрег Авраамом. Ради его праведности Он избрал его главою Своего Народа еще до того, как обрезание коснулось его плоти. Коль скоро Бог общался с необрезанным Авраамом, чтобы передать ему Свои распоряжения, то и вы сможете общаться с необрезанными, чтобы наставлять их в Законе Господнем. Посмотрите, до скольких согрешений и до какого греха дошли обрезанные. Так что не будьте безжалостны к язычникам».

«Мы же должны будем пересказать им то, чему Ты нас учил? Они ничего не поймут, потому что не знают Закона».

«Вы перескажете. Но разве Израиль, знавший Закон и Пророков, понял?»

«Это верно».

«Однако будьте внимательны. Говорите то, что вам будет подсказывать Дух, дословно, не боясь, не пытаясь действовать от себя. 19Потом, когда среди верных восстанут лжепророки, которые будут высказывать свои мнения, как будто бы те вдохновлены свыше, и восстанут еретики, тогда вы будете опровергать их еретические учения средствами, более надежными, нежели слова. Но не тревожьтесь. Святой Дух поведет вас. Я никогда не говорю того, что не может исполниться».

«А как нам поступать с еретиками?»

«Изо всех сил опровергайте саму ересь, но любыми средствами пытайтесь обратить ко Господу еретиков. Не уставайте разыскивать тех овец, что сбились с пути, чтобы отвести их обратно во Двор. Молитесь, терпите, убеждайте молиться и терпеть, ходите и умоляйте о жертвах и снисхождениях тех, кто чист, кто благ и великодушен, потому что именно таким путем можно обратить братьев. Страсти Христовы продолжаются в христианах. Я не отстранил вас от того великого дела, каким является Искупление мира. Все вы – члены единого тела. Помогайте друг другу, и кто крепок и здоров, пусть трудится за более слабых, и кто пребывает в единстве – пусть протянет ладони и призовет далеких братьев».

«Но разве такие будут, после того как они стали братьями в едином доме?»

«Будут».

«А почему?»

«По очень многим причинам. Они еще будут носить Мое Имя. Более того, они будут им гордиться, этим Именем. Будут трудиться, чтобы сделать его известным. Поспособствуют тому, чтобы Я стал известен до крайних пределов Земли. Не препятствуйте им, поскольку, напомню вам, кто не против Меня, тот за Меня. Но – бедные дети! – их деятельность, все же, будет неполноценной, их заслуги – все-таки, несовершенными. Они не сумеют пребыть во Мне, если окажутся оторванными от Лозы. Их труды всегда будут неполными. Вы, говорю вы, обращаясь к вашим будущим продолжателям, будьте там, где они. Не говорите по-фарисейски: „Я не пойду, чтобы не оскверниться“. Или с нерадением: „Я не пойду, потому что есть уже, кому проповедовать Господа“. Или боязливо: „Я не пойду, чтобы они меня не прогнали“. Идите. Говорю вам: идите. Ко всем людям. До края земли. Чтобы стало известно всё Мое Учение и Моя Единая Церковь, и души получили бы возможность вступить в нее и стать ее частью».

«И мы перескажем или опишем все Твои деяния?»

«Я уже сказал. Святой Дух посоветует вам относительно того, что лучше: говорить или молчать, в зависимости от обстоятельств. Вы это увидите! То, что Я сделал, будут принимать или отрицать, а подчас обращать в оружие против Меня, манипулируя им руками, которые Меня ненавидят. Меня называли Вельзевулом, когда Я, будучи Учителем и в присутствии всех, творил чудеса. А что же скажут теперь, когда узнают, что Я действовал вот так, сверхъестественным образом? Они еще сильнее станут проклинать Меня. И первое время вас будут преследовать. Поэтому молчите до тех пор, пока не настанет время говорить…»

20«Но если этот час придет, когда мы, свидетели, будем уже мертвы?»

«В Моей Церкви всегда будут священники, толкователи, пророки, экзорцисты, духовники, чудотворцы, водимые Духом, – столько, сколько Ей потребуется, дабы люди получали от Нее то, что необходимо. На Небесах – Церковь Торжествующая, она не оставит Учащую Церковь одинокой, а та придет на помощь Церкви Воинствующей[15]. Они не три тела. Они – одно единое Тело. Между ними нет разделения, но общность любви и цели: любить Милость Божию и пребывать в ней на Небесах, в ее Царстве. Поэтому Воинствующая Церковь должна еще будет с любовью оказывать молитвенную помощь той своей части, которая, будучи уже предназначена стать Торжествующей, все еще не стала таковой, по причине того, что отпущенные прегрешения хоть и искуплены в должной мере, однако не до конца выплачен долг перед лицом совершенного Божественного Правосудия. В этом мистическом Теле все должно совершаться в любви и любовью. Потому что кровь, циркулирующая в нем, – это любовь. Помогайте братьям, заглаживающим свою вину. Подобно тому, как Я сказал, что телесные дела милосердия доставят вам награду на Небесах, точно также Я имел в виду награду за дела духовные. И поистине говорю вам, что молитва за усопших о том, чтобы они вошли в покой[16], есть великое дело милосердия, за которое вас благословит Бог и будут признательны те, о ком вы молились. Когда, в воскресение тел, вы все соберетесь перед Судией Христом, среди тех, кого Я благословлю, будут также и оказывавшие любовь братьям, находящимся в стадии очищения, путем приношений и молитв за их упокоение. Говорю вам. Ни одно из добрых дел не останется без плода, и многие ярко воссияют на Небесах, не будучи проповедниками, служителями, не совершив апостольских путешествий, не имев особенного сана, но единственно из-за того, что молились и страдали ради дарования покоя нуждавшимся в очищении, ради обращения смертных. Также и эти, священники, неведомые миру, неизвестные апостолы, жертвы, видимые одному Богу, получат награду работников Господних, сотворив из своей жизни непрестанное жертвоприношение любви ради братьев и ради славы Божией. Истинно говорю вам, что к вечной жизни приходят многими путями, и это – один из них, и он так дорог Моему Сердцу. 21Есть у вас еще, что спросить? Говорите».

[15] Воинствующей мы называем Церковь, которая трудится на земле для утверждения слова Божия и сражается с силами погибели. Торжествующей мы называем ту, что пребывает на Небесах (свт. Нектарий Эгинский). Учащей Церковью иногда называют церковный клир, т.е. духовенство.

[16] Изначально выражение войти в покой Божий, означало вступление в землю Обетованную. Но для христиан Обетованная земля – не географическое понятие, а духовная реальность Божьего Царства.

«Господь, вчера, и не только вчера, мы размышляли о том, как Ты сказал: „Вы сядете на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израиля“. Но теперь нас одиннадцать…»



«Изберите двенадцатого. Дело за тобой, Петр».

«За мной? Не за мной, Господь! Ты укажи его».

«Однажды Я уже избрал Себе Двенадцать и воспитал их. Потом выбрал им главу. Потом даровал им Благодать и излил на них Святого Духа. Теперь их очередь действовать, ибо они уже не младенцы, неспособные к этому».

«Ну, хотя бы скажи, куда нам направить взгляд…»

«Вот. Это отборная часть стада», – говорит Иисус, обводя круговым движением присутствующих из числа Семидесяти Двух.

«Не мы, Господь. Не мы. Место предателя нас отпугивает», – умоляют те.

«Давайте, возьмем Лазаря. Хочешь, Господи?»

Иисус молчит.

«Иосифа Аримафейского? Никодима?..»

Иисус молчит.

«Ну да! Лазаря возьмем».

«И вы хотите уступить то место, которого не желаете сами, этому безукоризненному другу?» – спрашивает Иисус.

«Господь, я хотел бы сказать кое-что», – произносит Зелот.

«Говори».

«Из любви к Тебе Лазарь, я в этом уверен, занял бы и это место и был бы на нем столь безупречен, что заставил бы позабыть, чьим оно было, это место. Но мне кажется неподходящим поступить так по иным соображениям. Духовные добродетели Лазаря есть у многих среди простых людей из Твоей паствы. И я думаю, что лучше было бы отдать предпочтение им, дабы верные не говорили, что мы искали власти и богатства, как делают фарисеи, вместо одной только добродетели».

«Ты хорошо сказал, Симон. И тем более хорошо, что рассуждал справедливо, и твоя дружба с Лазарем не заткнула тебе рот».

«Тогда назначим Марциама двенадцатым апостолом. Он мальчик».

«Я бы согласился, чтобы заполнить эту ужасную пустоту, но я не достоин. Как смог бы я, мальчик, обращаться ко взрослым? Господь, скажи же, прав я или нет».

«Ты прав. Однако не торопитесь. Придет время, и тогда вы удивитесь, что у вас у всех общее мнение. Пока что – молитесь. Я ухожу. Уединитесь в молитве. Я прощаюсь на время. Постарайтесь все быть в Вифании четырнадцатого Зива[17]».

[17] Зив – весенний месяц (апрель – май) еврейского календаря, следующий после Нисана. 14 Нисана праздновалась Пасха.

Он поднимается, тогда как все падают на колени, наклоняясь лицом к траве. Он благословляет их, и свет, Его слуга, извещающий о Нем и предшествующий Его появлениям, равно как и встречающий Его уходы, охватывает Его и, вбирая в себя, очередной раз скрывает Его из виду.

Заканчиваю копирование МВ. Вознесением.

638. Последние наставления в Гефсимании и прощание. Вознесение Иисуса к Отцу
24 апреля 1947.

1На востоке едва розовеет заря. Иисус со Своей Матерью прохаживается вдоль крутых склонов Гефсимании. Ничего не говорится, одни только взгляды неописуемой любви. Может быть, слова уже произнесены. А может, они так и не были сказаны. Говорили лишь две души: душа Христова и душа Матери Христа. Теперь происходит любовное созерцание, обоюдное созерцание. О нем знают естество росы, чистый утренний свет, знают хрупкие Божьи творения, такие как травы, цветы, птицы, бабочки. Людей здесь нет.

2Присутствуя при этом прощании, я ощущаю себя прямо‑таки неловко. «Господи, я этого недостойна!» – восклицаю я сквозь слезы, что льются у меня, пока я наблюдаю за последними минутами земного единения Матери с Сыном и думаю, что вот, мы подошли к концу этих любовных треволнений: как Иисус, как Мария, так и бедное, маленькое, недостойное дитя, которому Иисус доверил быть свидетелем всей этой Мессианской эпохи и которое зовется Марией, хотя Иисус любит называть его «маленьким Иоанном» или даже «фиалкой[1] Креста».

[1] В самом первом своем видении 22 апреля 1943 г. Мария Валторта увидела вершину Голгофы, и на ней пучок цветов, которые она прозвала фиалками.

Да. Маленький Иоанн. Маленький, поскольку я ничтожество. Иоанн, поскольку мне, в самом деле, Бог оказал великие милости, и поскольку в бесконечно малой мере – но это всё, чем я обладаю; и отдавая всё, что у меня есть, я понимаю, что отдаю достаточно, чтобы угодить Иисусу, потому что для моего ничтожества это «всё» – поскольку в бесконечно малой мере я, подобно великому возлюбленному ученику Иоанну, отдала всю свою любовь Иисусу и Марии, разделив с Ними слезы и улыбки, следуя за Ними и мучаясь оттого, что, видя Их страждущими, не имела возможности защитить Их от злобы этого мира ценою своей собственной жизни, а теперь трепеща вместе с Их сердцами о том, что кончается навсегда…

Да, фиалка. Фиалка, которая стремилась притаиться в траве, чтобы Иисус не обошел ее, Он, любивший все сотворенное, ибо это труд Его Отца, но наступил бы на меня Своими божественными стопами, и я могла бы умереть, источая свой легкий аромат, в попытке смягчить Его соприкосновение с неровной жесткой поверхностью. Фиалка Креста, да. И Его Кровь наполнила мою чашечку, заставив ее наклониться к земле…

О, мой Возлюбленный, что сначала напитал меня Своею Кровью, дав мне созерцать Свои израненные Ступни, прибитые к дереву! «…А у подножия креста был один кустик зацветшей фиалки, и капли божественной Крови капали на этот цветущий кустик…»

Давнее воспоминание[2], и как оно всегда рядом и перед глазами! Приготовление к тому, чем я потом стала: Твоим рупором, который весь теперь окроплен Твоей Кровью, Твоим пóтом и слезами, рыданиями Марии, Твоей Матери, но которому также знакомы Твои слова, Твои улыбки, – все, все, что от Тебя, и он внимает уже не фиалкам, а только Тебе, моей одной-единственной Любви, чей божественный аромат, утоливший вчера вечером мою печаль и растущий во мне, сладок как поцелуй, утешителен как само Небо, и заставляет меня забыть обо всем, чтобы жить лишь Тобою…

[2] Оно относится к упомянутому видению в апреле 1943 г.

3Во мне Твое обещание. Я знаю, что не лишусь Тебя. Ты обещал мне, и Твое обещание неподдельно: оно от Бога. Ты будешь со мною и дальше, всегда. Ты сказал, что я могла бы лишиться Тебя, только если грешила бы гордостью, ложью, непослушанием. Но Ты знаешь, что когда моей воле помогает Твоя Благодать, я не хочу грешить; и надеюсь, что не согрешу, ибо Ты будешь меня поддерживать. Я не могучий дуб, я знаю. Я фиалка. Слабый стебелек, который может согнуться под лапкой птенца и даже под тяжестью жука. Но моя сила – Ты, о Господь. А моя к Тебе любовь – это мое крыло.

Я не лишусь Тебя. Ты мне обещал. Ты придешь ко мне насовсем, чтобы доставить радость Своей умирающей фиалке. Но я не самолюбива, Господи. Ты знаешь. Знаешь, что мне хотелось бы, чтобы уже не я Тебя видела, а увидели бы многие другие – и поверили бы в Тебя. Мне Ты уже столько всего дал, и я этого недостойна. Поистине, Ты полюбил меня так, как Ты один умеешь любить Своих дорогих детей.

4Я думаю, как это было сладостно видеть Тебя «живущим», Человеком среди людей. И думаю о том, что больше не увижу Тебя таким. Все, что можно, было увидено и сказано. Знаю также, что Ты не изгладишься из моей памяти в Своих деяниях Человека среди людей, и что мне не понадобятся книги, чтобы вспомнить, каким Ты был на самом деле: мне достаточно заглянуть внутрь себя, где вся Твоя жизнь записана нестираемыми буквами. Однако это было сладостно, сладостно…

Теперь Ты возносишься… Земля лишается Тебя. Мария Креста лишается Тебя, Наставник и Спаситель. Ты останешься для нее сладчайшим Божеством, и уже не Кровь, а небесный мед будешь Ты изливать в лиловую чашечку Твоей фиалки… Я плачу… Вместе с другими я была Твоей ученицей на горных и лесных тропинках или на сухих, пыльных дорогах равнин, на озере и у преславной реки Твоего Отечества. Теперь Ты уходишь, и я буду видеть Тебя – только вспоминая Вифлеем и Назарет на их зеленых от олив холмах, и раскаленный на солнце и шелестящий пальмами Иерихон, и дружелюбную Вифанию, и затерянную в пустыни жемчужину Энгадди, и прекрасную Самарию, и плодородные равнины Сарона и Эздрелона, и необычное плоскогорье Заиорданья, и кошмар Мертвого моря, и солнечные города средиземноморского побережья, а также Иерусалим, город Твоей скорби, его подъемы и спуски, арочные своды, площади, предместья, колодцы и водоемы, холмы и даже унылую долину прокаженных, где излилось так много Твоего милосердия… И дом Тайной Вечери… родничок, что там рядом плачет… мостик над Кедроном, место Твоего кровавого пота… внутренний двор Претории…

Ах, нет! То, что касается Твоего страдания, оно тут. И останется навсегда… Мне придется порыться во всяких воспоминаниях, чтобы отыскать их, но Твою молитву в Гефсимании, Твое бичевание, Твое восхождение на Голгофу, Твою агонию и смерть, а также скорбь Твоей Матери – нет, их не нужно будет отыскивать: они всегда со мной. Быть может, я забуду о них в Раю… хотя мне кажется, что их невозможно суметь забыть даже там… Я помню все об этих ужасных часах. Вплоть до формы камня, на который Ты упал. Вплоть до бутона красной розы, что стучался в Твою закрытую гробницу и казался каплей крови на фоне гранита…

Моя всебожественная Любовь, Твои Страсти живут в моей памяти… и это разрывает мне сердце…

5Окончательно рассвело. Солнце уже высоко, и слышатся голоса апостолов. Для Иисуса и Марии – это знак. Они останавливаются. Глядят друг на друга, Один напротив Другой, и затем Иисус раскрывает объятья и прижимает Свою Мать к груди… О, Он был настоящим Человеком, Сыном Женщины! Чтобы поверить в это – достаточно взглянуть на это прощание! Любовь переливается через край потоком поцелуев, адресованных наилюбимейшей Матери. Любовь покрывает поцелуями наилюбимейшего Сына. Похоже, Они уже не в силах разлучиться. Когда кажется, что Они вот-вот готовы это сделать, новые объятья опять соединяют Их и, наряду с поцелуями, слова взаимных благословений… О, это подлинно Сын человеческий, который расстается с Той, что Его родила! И подлинно Мать, которая прощается – чтобы препоручить Его Отцу – со Своим Созданием, этим Залогом Любви ко Пречистой… Бог, целующий Матерь Божью!..

Наконец, Женщина, будучи творением, опускается на колени у ног Своего Бога, который также Ей Сын, а Сын, который также Бог, возлагает руки на голову Матери-Девы, вечной Возлюбленной, и благословляет Ее во Имя Отца и Сына и Святого Духа, а после наклоняется и поднимает Ее, запечатлевая последний поцелуй на Ее челе, белом как лепесток лилии под золотыми волосами, такими еще девическими…

Они снова направляются к дому, и видя, с какой невозмутимостью шествует Один рядом с Другой, никто и не подумал бы о той волне любви, что накрыла Их незадолго до того. Однако вместе с тем, какое отличие в этом расставании от грусти иных расставаний, уже прошедших, и от муки расставания Матери с убитым Сыном, которому надлежало быть оставленным одному в Гробнице!..

В этот раз, хотя в глазах также заблестели слезы, естественные для того, кто расстается с Любимым, на губах была улыбка радости сознания того, что этот Любимый отправляется в Обитель, соответствующую Его Величию…

6«Господь! Там снаружи, между горой и Вифанией, все те, о ком Ты говорил Матери, что хотел бы сегодня их благословить», – говорит Петр.

«Хорошо. Сейчас мы пойдем к ним. Но сначала идите сюда. Я хочу еще раз преломить с вами хлеб».

Они входят в ту комнату, где десять дней назад во время трапезы четырнадцатого дня второго месяца[3] находились женщины. Мария сопровождает Иисуса лишь досюда, затем удаляется. Остаются Иисус и Одиннадцать.

[3] То есть в день Антипасхи.

На столе немного жареного мяса, кусочки сыра и маленькие черные маслины, небольшая амфора с вином и еще одна, побольше, с водой, а также большие лепешки хлеба. Стол простой, приготовленный не для пышной церемонии, а единственно ради потребности принять пищу.

Иисус возносит и делит на части. Он в середине, между Петром и Иаковом Алфеевым. Это Он пригласил их занять эти места. Иоанн, Иуда Алфеев и Иаков – напротив Него, Фома же, Филипп и Матфей – по одну сторону, а Андрей, Варфоломей и Зелот – по другую. Таким образом, все могут видеть лицо Иисуса… Быстрая, молчаливая трапеза. Апостолы, достигшие последнего дня своего близкого общения с Иисусом, несмотря на продолжавшиеся явления, совместные и одиночные, от Воскресения и далее, которые были полны любви, никогда не теряли той благоговейной сдержанности, что характеризовала их встречи с Воскресшим Иисусом.

Трапеза окончена. 7Иисус, раскрыв ладони, делает над столом Свой привычный жест, обозначающий неотвратимость события, и говорит:

«Вот. Пришел час, когда Я должен оставить вас, чтобы вернуться к Моему Отцу. Выслушайте последние слова вашего Учителя.

Не удаляйтесь от Иерусалима в эти дни. Лазарь, с которым Я поговорил, еще раз позаботился о том, чтобы осуществить пожелания своего Учителя, и он уступает вам дом Тайной Вечери, дабы у вас было жилище, где вы могли бы собраться и сосредоточиться на молитве. Будьте в эти дни там и усердно молитесь, чтобы приготовиться к пришествию Святого Духа, который усовершит вас для вашей миссии. Вспомните, что Я, хотя и был Богом, приготовлял Себя к служению Благовестника суровым воздержанием. Ваше приготовление будет гораздо легче и гораздо короче. Но Я от вас другого не требую. Мне достаточно и того, чтобы вы усердно молились, в единстве с Семьюдесятью Двумя и под руководством Моей Матери, которой Я вас препоручаю с Сыновней озабоченностью. Она будет вам Матерью и Наставницей в любви и совершенной мудрости.

Я мог бы направить вас готовиться к принятию Святого Духа в другое место, но, напротив, хочу, чтобы вы оставались здесь, потому что именно отступнику[4] Иерусалиму надлежит изумиться о продолжении божественных чудес, которые будут даны в ответ на его отречения. После Святой Дух объяснит вам необходимость того, чтобы Церковь возникла именно в том городе, который, по человеческому рассуждению, наиболее недостоин этого. Но Иерусалим – это, все же, Иерусалим, даже если он переполнен грехом, и даже если здесь было совершено богоубийство. Ему ничто не поможет. Он обречен. Однако если он и обречен, то не все его жители так же обречены. Будьте здесь ради тех немногих праведников, что находятся в его недрах[5], и будьте здесь потому, что это – царский город и город Храма, и потому что, как предсказано у пророков, здесь, где был помазан, и провозглашен, и вознесен Царь-Мессия, здесь же должно начаться Его царствование над миром, и опять же здесь, где Бог дал синагоге разводное письмо за ее слишком отвратительные злодеяния[6], должен восстать новый Храм, к которому будут стекаться люди из всех народов.

[4] В оригинале: отступнице, т.к. слово город по-итальянски, как и на библейском иврите, женского рода. Отсюда же сравнение Вавилона с блудницей в Откровении Иоанна Богослова (Откр. 17:5).

[5] Буквально: в ее лоне. См. предыдущую сноску.

[6] Союз (Завет) Бога с Израилем мыслился в терминах брака. Неверность религиозных вождей Богу трактуется, в таком случае, как измена, приводящая к расторжению брака.

Читайте пророков[7]. У них все предсказано. Понять слова пророков об этом времени вам поможет сначала Моя Мать, а впоследствии – Дух Утешитель.

[7] Например: Ис. 2: 2–4, 49:6, 55:5, 60; Мих. 1: 1–2; Зах. 8: 20–23.

8Пребывайте здесь до тех пор, пока Иерусалим не отвергнет вас, как отверг Меня, и не возненавидит Мою Церковь, как возненавидел Меня, вынашивая планы по ее истреблению. Тогда перенесите престол этой Моей возлюбленной Церкви в другое место, ибо она не должна погибнуть. Говорю вам: даже ад не одолеет ее. Однако если Бог и обеспечивает вам Свое покровительство, не искушайте Небо, требуя всего с Небес. Идите в Эфраим, как пошел туда ваш Учитель, поскольку еще не настало Ему время быть схваченным врагами. Говорю Эфраим, имея в виду страну идолов и язычников. Но не Эфраим Палестинский должны будете вы избрать престолом Моей Церкви. Вспомните, сколько раз говорил Я об этом, всем вместе ли, или одному-двоим отдельно, предвещая, что вам предстоит утоптать земные пути, чтобы достичь сéрдца земли и там утвердить Мою Церковь. Именно из сердца человека кровь распространяется по всему телу. Из сердца этого мира Христианство должно распространяться по всей Земле.

Сейчас Моя Церковь подобна существу, уже зачатому, но еще формирующемуся в утробе. Иерусалим – это ее утроба, и внутри нее пока еще маленькое сердце, вокруг которого собираются немногие члены рождающейся Церкви, посылает этим членам маленькие волны своей крови. Но, когда настанет назначенный Богом срок, утроба мачехи вытолкнет сформировавшееся внутри нее создание, и оно отправится в новую землю, и там будет расти, становясь великим Телом, которое охватит всю Землю, и биение крепкого сердца Церкви распространится на все это великое Тело. Биение сердца Церкви, освобожденной от всяких уз, связывавших ее с Храмом, вечной и победоносной на фоне развалин погибшего и разрушенного Храма, живущей в сердцевине мира, чтобы сказать евреям и язычникам, что один лишь Бог торжествует и желает того, чего желает, и что ни людская злоба, ни шеренги кумиров не воспрепятствуют Его желанию.

Но это наступит потом, и в то время вы будете знать, как поступить. Дух Божий поведет вас. Не бойтесь. Пока соберите в Иерусалиме первую общину верных. Затем образуются другие общины, к тому же, число верных будет увеличиваться. Истинно говорю вам, что число подданных Моего Царства будет расти так же быстро, как растут семена, брошенные в плодородную почву. Мой народ распространится по всей Земле. Господь говорит Господу[8]: „Так как Ты сделал это и не пощадил Себя ради Меня, то Я благословлю Тебя и умножу Твой род, как звезды в небе и как пески на берегу моря. Потомство Твое овладеет вратами[9] врагов своих, и в семени Твоем благословенны будут все народы земные“. Мое Имя, Мое Знамение, Мой Закон – там, где их примут как самое высшее, – будут Благословением.

[8] Парафраз Быт. 22: 16–18, где Бог обращается к Аврааму, не пожалевшему своего сына. Здесь Бог-Отец обращается к Богу-Сыну.

[9] Или: и падут пред Твоими детьми вражеские врата (пер. РБО).

9Скоро придет Святой Дух, Освящающий, и вы наполнитесь им. Потрудитесь быть чистыми, как и все то, чему должно приблизиться к Господу. Я был Господом так же, как Он. Но Я набрасывал ризу[10] на Свою Божественность, чтобы суметь находиться среди вас, и не только ради вашего научения и искупления с помощью органов и крови этой ризы, но также ради принесения Святого святых в среду людей, чтобы не было несообразности, что какой-нибудь человек, в том числе нечистый, может бросить взгляд на Того, на кого боятся воззреть Серафимы. Однако Святой Дух придет без всякого покрова плоти и почиет на вас, и снизойдет в вас со Своими семью дарами, и будет наставлять вас. Теперь. Наставление от Бога – такая величайшая вещь, что к ней необходимо себя готовить героическим устремлением к совершенству, которое уподобило бы вас вашему Отцу и вашему Иисусу, а также вашему Иисусу в Его взаимоотношениях с Отцом и Святым Духом. Следовательно, совершенное милосердие и совершенная чистота – чтобы вместить Любовь и принять ее на престоле своего сердца.

[10] Под ризой разумеется человеческая природа.

10Ввергните себя в пучину созерцания. Постарайтесь забыть, что вы люди, и постарайтесь измениться в серафимов. Устремитесь в пожар, в пламя созерцания. Созерцание Бога подобно искре, вылетающей от удара кремня об огниво и порождающей огонь и свет. Этот огонь, что поглощает непроницаемую и всегда нечистую материю, преображая ее в светящееся чистое пламя, и есть очищение.

Вы не будете иметь в себе Царства Божия, если не обретете любовь. Ибо Царство Божие – это любовь, и с Любовью является, и Любовью утверждается в ваших сердцах посреди сияния беспредельного света, который проникает в них и оплодотворяет, устраняет неведение, дарует мудрость, поглощает человека и творит бога, сына Божия, Моего брата, царя на престоле, что Бог приготовил тем, кто отдает себя Богу, чтобы получить Бога, Бога и только Бога. Итак, будьте чисты и святы посредством пламенной молитвы, освящающей человека, ибо она ввергает его в Божий огонь, который есть милосердие.

Вы должны быть святы. Не в том относительном смысле, какой это слово имело до сих пор, а в абсолютном смысле, что Я придал ему, предложив вам в качестве примера и предела святость Господа, то есть совершенную святость. У нас святым зовется Храм, святилищем – место, где расположен жертвенник, Святым святых – занавешенное место, где находится ковчег и очистилище[11].

[11] Такое название носила крышка ковчега Завета.

Однако истинно говорю вам, что обладающие Благодатью и живущие в святости из любви ко Господу – более святы, нежели Святое святых, потому что Бог не только почивает на них, как на крышке ковчега в Храме, чтобы отдавать Свои распоряжения, но и живет в них, давая им Свою любовь.

11Помните Мои слова на последней Вечере? Я обещал вам тогда Святого Духа. Так вот, Он скоро придет и будет крестить вас уже не водой, как сделал Иоанн, подготавливая вас для Меня, а огнем, готовя вас служить Господу так, как Он того от вас хочет. Вот, Он будет здесь через несколько дней. И после Его пришествия способности ваши неизмеримо возрастут, и вы будете в состоянии понимать слова вашего Царя и совершать те дела, которые Он вам говорил совершить, с целью распространить на Земле Его Царство».

«Не восстановишь ли Ты тогда, по пришествии Святого Духа, Царство Израиля?» – спрашивают они, перебивая Его.

«Будет уже не Царство Израиля, а Мое Царство. И оно осуществится так, как решил Отец. Вам не подобает знать времена и сроки, которые Отец оставил в Своей власти. Вы же пока воспримете силу Святого Духа, который найдет на вас, и будете Моими свидетелями в Иерусалиме, в Иудее, и в Самарии, и до пределов Земли, основывая общины там, где объединены во Имя Мое; крестя людей в Пресвятое Имя Отца и Сына и Святого Духа, как Я сказал вам, чтобы они имели Благодать и жили в Господе; проповедуя Евангелие всему творению, уча тому, чему Я научил вас, совершая то, что Я повелел совершать. А Я каждодневно буду с вами до скончания века.

12И вот чего еще Я желаю. Чтобы председательствующим в Иерусалимской общине был Иаков, Мой брат. Петру, как главе всей Церкви, придется часто предпринимать апостольские путешествия, поскольку все новообращенные захотят познакомиться с Понтификом, верховным главой Церкви. Но огромным влиянием на верующих этой первой Церкви будет обладать Мой брат. Эти люди – все равно люди, и они рассуждают по-человечески. Им будет представляться, что Иаков – Мой продолжатель только потому, что он Мой брат. Истинно говорю, что его бóльшая значимость, и его подобие Христу, скорее от его мудрости, нежели от родства. Но что есть, то есть. Люди, не искавшие Меня, пока Я был среди них, теперь будут искать Меня в том, кто приходится Мне родственником. Тебе же, Симон Петр, предназначены другие почести…»

«Которых я не заслуживаю, Господь. Я говорил Тебе это, когда Ты мне явился, и говорю это снова, в присутствии всех. Ты благ, божественно благ, помимо того, что мудр, и Ты правильно рассудил, что мне – отрекшемуся от Тебя в этом городе – негоже быть его духовным главой. Ты желаешь уберечь меня от многочисленных справедливых насмешек…»

«Все мы, исключая двоих, были одинаковы, Симон. Я тоже сбежал. И не поэтому, а по соображениям, которые Он высказал, Господь удостоил меня этого положения; но ты – мой Глава, Симон Ионин, и таковым я тебя признаю, и в присутствии Господа и всех братьев обещаю тебя слушаться. Я дам тебе то, что смогу, содействуя тебе в твоем служении, но, умоляю тебя, отдавай мне свои распоряжения, ибо ты Глава, а я подчиненный. Когда Господь напомнил мне один давний разговор[12], я преклонил голову со словами: „Да будет воля Твоя“. То же самое я буду говорить тебе с той минуты, когда Господь нас оставит, и ты станешь Его Представителем на Земле. И мы будем во взаимной любви помогать друг другу в священническом служении», – говорит Иаков, кланяясь со своего места, чтобы выразить Петру почтение.

[12] На втором году Своего служения на горе Кармель Иисус открыл Иакову Алфееву его будущую роль в Церкви. Тогда Иаков горячо отказывался, почитая себя неготовым и недостойным.

«Да. Имейте любовь между собой, обоюдно помогая друг другу, ибо это есть новая заповедь и знак того, что вы – действительно Христовы.

13Не смущайтесь ни по какому поводу. С вами Бог. Вы в силах сделать то, чего Я хочу от вас. Я не стану налагать на вас обязанности, которых вы не смогли бы выполнить, ведь Я хочу не вашего падения, а – наоборот – вашей славы. Вот. Я иду приготовить вам место возле Моего престола. Пребывайте едиными со Мною и с Отцом в любви. Прощайте этот мир, который вас ненавидит. Зовите чадами и братьями тех, кто приходит к вам, или уже с вами из любви ко Мне.

Будьте в мире, зная, что Я всегда готов помочь вам нести ваш крест. Я буду с вами в трудах вашего служения и во время преследований, и вы не погибнете, не упадете под тяжестью, даже если так будет казаться тем, кто смотрит по‑мирски. Будете угнетены, опечалены, будете усталые, измученные, но Моя радость пребудет в вас, потому что во всем Я буду помогать вам. Истинно говорю вам, что когда у вас Другом будет Любовь, вы поймете, что все переносимое и переживаемое ради Моей любви становится легким, даже если это тяжелое мучение мира сего. Ибо для того, кто облекает в любовь всякое свое действие, добровольное оно или навязанное ему, иго этой жизни и этого мира заменяется игом, которое дается от Бога, от Меня. А Я повторяю вам, что Мое бремя соответствует вашим силам, и Мое иго – легко, потому что Я помогаю вам нести его.

14Вы знаете, что мир любить не умеет. Вы же отныне любите этот мир сверхъестественной любовью, чтобы научить его любить. И если, видя вас гонимыми, вам скажут: „Так-то вас любит Бог? Заставляя вас страдать, посылая вам скорби? Тогда Он не заслуживает, чтобы Его почитали Богом“, отвечайте: „Скорбь приходит не от Бога. Но Бог попускает ее, и мы знаем тому причину и гордимся, что приобщились той участи, что выпала на долю Спасителя Иисуса, Сына Божия“. Отвечайте: „Мы гордимся тем, что прибиты ко кресту и продолжаем Страсти нашего Иисуса“. Отвечайте словами Премудрости: „Смерть и страдание вошли в мир завистью дьявола[13], Бог же не есть источник смерти и страдания, и не радуется страданию живущих. Все, что происходит от Него, есть жизнь, и все спасительно[14]“. Отвечайте: „В данный момент мы кажемся гонимыми и поверженными, но в день Божий жребии переменятся, и мы, праведники, гонимые на этой Земле, станем во славе перед теми, кто истязал и презирал нас“. Однако скажите им также: „Придите к нам! Придите к Жизни и к Примирению[15]. Господь наш хочет не вашей погибели, а вашего спасения. Для того Он и отдал Своего возлюбленного Сына, чтобы все вы были спасены“.

[13] Прем. 2:24.

[14] Прем. 1: 13–14.

[15] Alla Pace – буквально: к Миру, к Покою.

15И радуйтесь, что соучаствуете в Моих страданиях, чтобы потом иметь возможность быть со Мною во славе. „Я буду вашей безмерно великой наградой“, – обещает[16] Господь в лице Авраама всем Своим верным служителям. Вы знаете, как завоевывается Царство Небесное: силой, и достигают его через многие испытания. Но кто в этом настойчив, как настойчив был Я, тот будет там, где пребываю Я.

[16] Быт. 15:1.

Я говорил вам, каковы путь и врата, ведущие в Царство Небесное, и Я первым прошел по этому пути и возвратился к Отцу этими вратами. Если был бы другой путь, Я бы обучил вас ему, поскольку Мне жаль вашей человеческой слабости. Но другого нет… И указывая вам на них, как на единственный путь и единственные врата, говорю вам также, повторяю вам, каково лекарство, дающее силы, чтобы преодолеть его и войти. Это любовь. Непрестанная любовь. Все становится возможным, когда в нас есть любовь. И любящая вас Любовь дарует вам полноту любви, если во Имя Мое вы испросите ее столько, сколько нужно, чтобы сделаться подвижниками святости.

16А теперь на прощание поцелуемся, о Мои возлюбленные друзья».

Он встает, чтобы обнять их. Все следуют Его примеру. Но, в то время как на лице Иисуса кроткая улыбка воистину божественной красоты, остальные плачут, все взволнованы, а Иоанн, бросившись в объятья Иисуса, весь сотрясаясь от рыданий, что раздирают ему грудь, так они пронзительны, просит за всех, угадав всеобщее желание: «Дай нам хотя бы Твой Хлеб, чтобы он укрепил нас в этот час!»

«Да будет так!» – отвечает ему Иисус. И взяв хлеб, преломляет его, предварительно совершив возношение и благословение, произнося слова священнодействия. И то же самое проделывает с вином, произнося затем: «Совершайте это в память обо Мне», и добавляя: «Оставившему вам этот залог Своей любви, чтобы вновь и всегда быть с вами, пока вы не окажетесь со Мною на Небесах».

17Он благословляет их и говорит: «А сейчас пойдемте».

Они выходят из комнаты, из дома…

Находившиеся снаружи Иона, Мария и Марк, преклоняясь перед Иисусом, встают на колени.

«Да пребудет с вами мир. И да вознаградит вас Господь за то, что вы дали Мне», – говорит Иисус, на ходу благословляя их.

Марк поднимается со словами: «Господь, оливковые рощи вдоль дороги в Вифанию полны ожидающих Тебя учеников».

«Иди и скажи им: пусть направляются к лагерю Галилеян».

Марк устремляется прочь со всею быстротой своих юношеских ног.

«Значит, все пришли», – рассуждают между собой апостолы.

18Чуть поодаль, сидя между Марциамом и Марией Клеоповой, оказывается Матерь Господа. И увидев Его приближающимся, Она встает, чтобы поклониться Ему со всем трепетом Своего сердца, сердца Матери и верующей.

«Пойдем, Мать, и ты тоже, Мария…» – приглашает Иисус, видя, что они неподвижны и скованны от Его величия, которое блистает, как в утро Воскресения. Но Иисус не хочет подавлять этим Своим величием, и приветливо осведомляется у Марии Алфеевой: «Ты одна?»

«Остальные женщины… остальные впереди… С пастухами и… с Лазарем и всем его семейством… а нас они оставили здесь, потому что… О! Иисус! Иисус! Иисус!.. Как же я перенесу, что не увижу Тебя больше, благословенный Иисус, мой Бог, я – любившая Тебя еще до Твоего рождения, я – столько плакавшая о Тебе, когда не знала, где Ты после той резни[17]… я – чьим солнцем и всем, всем моим добром была Твоя улыбка с тех пор, как Ты вернулся?.. Сколько добра! Сколько добра Ты мне принес!.. Теперь я и вправду сделалась бедной, вдовой, одинокой!.. Пока был Ты, было все!.. Я думала, что в тот вечер познала всю скорбь… Но сама скорбь, вся эта скорбь того дня подействовала на меня отупляюще и… да, она была менее сильной, чем нынешняя… И потом… было такое ощущение: Он воскреснет. Мне казалось, что я в это не верила, но теперь я понимаю, что верила, потому что не чувствовала того, что чувствую сейчас…» – она плачет и задыхается, так сильно ее душат слезы.

[17] Избиения младенцев в Вифлееме.

«Добрая Мария, ты огорчаешься прямо как ребенок, думающий, что мама не любит его и покинула, из-за того, что она ушла в город купить ему подарков, которые его осчастливят, и скоро вернется к нему, чтобы покрыть его ласками и увешать дарами. Разве Я не так поступаю с тобой? Не для того ли, чтобы приготовить тебе радость, Я ухожу? Не для того ли ухожу, чтобы вернуться и сказать тебе: „Приди, дорогая родственница и ученица, мать Моих возлюбленных учеников“? Разве Я не оставляю тебе Свою любовь? Я дарю тебе Свою любовь, Мария! Ты знаешь, люблю ли Я тебя! Не плачь так, а ликуй, ибо ты больше не будешь видеть Меня ни презираемым, ни измученным, ни гонимым, и богатым разве что только любовью немногих. А вместе со Своей любовью Я оставляю тебе Мою Мать. Иоанн будет Ей сыном, а ты, как и всегда, будь Ей доброй сестрой. Видишь? Она не плачет, Моя Мать. Она знает, что хотя тоска по Мне и будет подтачивать Ее сердце, все же ожидание окажется кратким в сравнении с великой радостью вечного единения, и также знает, что эта наша разлука не будет такой абсолютной, чтобы заставить Ее сказать: „У меня больше нет Сына“. Это был крик скорби скорбного дня. Сейчас Ее сердце поет в надежде: „Я знаю, что Мой Сын восходит к Отцу, но Он не оставит Меня без Своей духовной любви“. Так думай и ты, и все… 19Вот и остальные. Вот Мои пастыри».

Лица Лазаря и его сестер среди всей Вифанской прислуги, лицо Иоанны, похожее на розу под вуалью дождя, лица Элизы и Ники, уже отмеченные годами – а теперь морщины еще углубились и от страдания, все-таки страдания земных существ, даже если душа ликует от торжества Господа, – а также Анастасики, и лилейные лица первых девственниц[18], и аскетичное лицо Исаака, и вдохновенное лицо Матфия, и мужественное лицо Манаила, и строгие лица Иосифа и Никодима… Лица, лица, лица…

[18] Подразумеваются давшие обет девства Мириам, дочь Иаира, воскрешенная Иисусом; Марианна, дочь апостола Филиппа; ее сестра; а также Сара, родственница скончавшейся юной Анналии.

Иисус подзывает к Себе пастухов, Лазаря, Иосифа, Никодима, Манаила, Максимина и других из Семидесяти Двух учеников. Особенно же близко Он подпускает к Себе пастухов, которым говорит:

«Сюда. Вы были рядом с Господом, когда Он пришел с Небес, склонившись над Его уничижением, вы рядом с Господом, когда Он возвращается на Небо, в духовном ликовании о Его прославлении. Вы заслужили это место, поскольку смогли веровать вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам и перенесли страдания за свою веру. Я благодарю вас за вашу верную любовь.

Всех вас благодарю. Тебя, друг Мой Лазарь. Тебя, Иосиф, и тебя, Никодим, сострадавшие Христу, когда делать это было крайне опасно. Тебя, Манаил, сумевший презреть гнусные милости нечестивца[19], дабы шествовать Моим путем. Тебя, Стефан, цветущий венок[20] справедливости, что оставил несовершенное ради совершенства и будешь коронован венцом, которого еще не знаешь, но о котором тебя известят ангелы. Тебя, Иоанн[21], на краткое время Мой брат у пречистой груди, обретший скорее Свет, чем зрение. Тебя, Николай, который, будучи прозелитом, умел утешить Меня в печалях от сынов этого народа. И вас, добрые ученицы, более стойкие в своей кротости, нежели Юдифь.

[19] Ирода, у которого Манаил был на службе.

[20] Иисус обыгрывает имя Стефана, будущего первомученика, означающее: венок.

[21] Иоанн из Эфеса, молочный брат Иисуса, после исцеленный Им от слепоты.

20И тебя, Марциам, дитя Мое, а отныне возьми себе имя Марциал, в память о маленьком римлянине, убитом на пути и положенном у ворот Лазаря с вызывающей запиской: „А теперь скажи Галилеянину, чтобы воскресил тебя, если Он Христос и если Он воскрес“, последнем из невинных, лишившихся жизни в Палестине за то, что даже неосознанно служили Мне, и первом из невинных во всех народах, что, придя ко Христу, будут за это ненавидимы и преждевременно угаснут, словно бутоны цветов, сорванные со стебля прежде, чем им зацвести. И имя это, о Марциал, укажет тебе твое будущее предназначение: быть апостолом в землях варваров и обращать их к твоему Господу, как Моя любовь приобрела этого римского мальчика для Неба.

21Всех, всех благословляю Я на прощанье, призывая от Отца воздаяние на тех, кто облегчал скорбный путь Сына Человеческого.

Да благословится человеческий род в своих лучших представителях, как среди иудеев, так и среди язычников, проявивших себя в любви, которую они ко Мне имели.

Да благословится Земля с ее травами и цветами, с ее плодами, которые столько раз доставляли Мне удовольствие и утешение. Да благословится Земля с ее водами и ее уютом, за птиц и животных, которые многократно превзошли человека в поддержке Сына Человеческого. Будь благословенно ты солнце, и ты море, и вы горы, холмы, равнины. Будьте благословенны вы звезды, что были Мне подругами во время ночной молитвы и во время скорби. И ты, луна, светившая Мне, когда Я отправлялся в Свои благовестнические странствия.

Будьте благословенны все, все вы, творения, произведения Отца Моего, Мои спутники в этот смертный час, дружественные к Тому, кто покинул Небеса, чтобы избавить страждущее Человечество от превратностей Греха, удаляющего от Бога.

Будьте благословенны также и вы, безвинные орудия Моего мучения: шипы, металл, дерево, пеньковые веревки, поскольку помогли Мне выполнить Волю Моего Отца!»

Какой у Иисуса зычный голос! Он разносится в теплом воздухе, словно звук бронзового гонга, распространяясь волнами в море лиц, что смотрят на Него со всех сторон.

22Могу сказать, что сотни людей окружают Иисуса, который, вместе с самыми близкими, поднимается к вершине Масличной горы. Однако дойдя до лагеря Галилеян, где в этот период между одним и другим праздником нет никаких палаток, Иисус отдает ученикам распоряжение: «Остановите людей там, где они сейчас, а после следуйте за Мной».

Он поднимается дальше, до самой высокой вершины горы, той, которая уже ближе к Вифании, а не к Иерусалиму, и той, что господствует в вышине[22]. Возле Него Мать, апостолы, Лазарь, пастухи и Марциам. Чуть поодаль, полукругом – чтобы удерживать скопление верующих – расположены другие ученики.

[22] Масличная гора имеет три вершины.

23Иисус стоит на широком, несколько выступающем камне, белеющем на поляне на фоне зеленой травы. Солнце заливает Его светом, заставляя Его одежды сверкать ярче снега, а волосы – сиять золотом. Глаза искрятся небесным светом.

Он простирает руки, как для объятий. Кажется, Он хочет прижать к груди все те людские множества Земли, которые Его дух видит представленными в этой толпе.

Его незабываемый, неповторимый голос отдает последнее распоряжение: «Идите! Идите во Имя Мое и благовествуйте народам до последних пределов Земли. Бог да пребудет с вами. Да утешит вас Его Любовь, да наставит вас Его Свет, да почиет на вас Его Мир – до самой вечной жизни».

Он восхитительно преображается. Он прекрасен! Прекрасен, как на Фаворе, и более того. Все поклоняются, падая на колени. Уже отрываясь от камня, на который опирался, Он еще раз ищет лицо Своей Матери, и улыбка Его достигает силы, которую никто и никогда не сумеет выразить… Это Его последнее прощай Матери.

Он поднимается, поднимается… Солнце, которому еще вольготней касаться Его теперь, когда никакая листва, даже легчайшая, не препятствует прохождению его лучей, озаряет своим блеском Богочеловека, возносящегося Своим Пресвятым Телом на Небо, и обнаруживает блаженные Раны, что сверкают как яркие рубины. Остальное – перламутровые переливы света. Это воистину Свет, который в это последнее мгновение, так же, как и в рождественскую ночь, являет Себя таким, какой Он есть. Мироздание сияет в свете возносящегося Христа. В свете, превосходящем солнечный. Свете – сверхчеловеческом и блаженнейшем. Свете, исходящем с Неба навстречу Свету возносящемуся… А Иисус Христос, Глагол Божий, исчезает у людей из вида в этом океане сияния…

На земле только два звука в глубокой тишине, охватившей пораженную толпу: крик Марии в момент Его исчезновения: «Иисус!», да плач Исаака. Остальные в благоговейном изумлении потеряли дар речи и остаются там, словно в ожидании, до тех пор, пока в человеческом облике не появляются два чистейших ангельских света, обращаясь к ним со словами, приведенными[23] в первой главе Деяний Апостолов.

[23] См. Деян. 1:11. В записях Марии Валторты приведены эти слова: Мужи Галилейские, для чего вы продолжаете глядеть в Небо? Этот Иисус, что сейчас удалился от вас и обрел на Небе Свою вечную обитель, придет в положенное время так же, как ныне ушел.

645. Суд над Стефаном и побитие его камнями. Противоположные пути Саула и Гамалиила к святости
7 августа 1944.

1Зал заседаний Синедриона: и по настроению, и по лицам – такой же, каким он был в ночь с четверга на пятницу во время суда над Иисусом. Первосвященник и остальные на своих скамьях. В центре, перед Первосвященником, в том пустом пространстве, где в течение процесса был Иисус, теперь находится Стефан.

Он, должно быть, уже держал речь[1], исповедуя свою веру и свидетельствуя об истинной Природе Христа и о Его Церкви, поскольку суматоха достигла наивысшей точки, и в своем неистовстве она во всем подобна той, что поднялась против Христа в ту роковую ночь предательства и богоубийства. Кулаки, проклятия, ужасные ругательства сыплются на диакона Стефана, который шатается и колеблется под этими зверскими ударами, тогда как его с жестокостью дергают то туда, то сюда. Но он сохраняет свою невозмутимость и достоинство. И более того. Он не только невозмутим и исполнен достоинства, но даже счастлив, почти восторжен.

[1] Деян.7: 2–53.

Не обращая внимания ни на плевки, стекающие по его лицу, ни на кровь, капающую из жестоко разбитого носа, он в какой-то миг поднимает свое вдохновенное лицо и свой радостный светящийся взор, устремив его на нечто, видимое лишь ему одному. Потом он крестообразно простирает руки, поднимает их и тянет кверху, словно пытаясь обнять то, что видит, затем падает на колени и восклицает: «Вот, я вижу: Небеса отверсты, и Сын Человеческий, Иисус, Христос Божий, которого вы убили, стоит одесную Бога»[2].

[2] Деян. 7: 55–56.

Тогда суматоха теряет и тот минимум человечности и законности, что еще присутствовал; и с яростью стаи волков, шакалов, бешеных зверей все устремляются на диакона, кусают его, топчут, хватают, приподнимают за волосы, тащат, снова заставляют упасть. При этом одно неистовство чинит препятствия другому, так как в давке тем, кто пытается вытащить мученика наружу, препятствуют те, кто тянет его в другом направлении, чтобы снова бить и топтать.

2Среди самых разъяренных – низкий и некрасивый юноша, которого зовут Саул[3]. Свирепость его лица описать невозможно.

[3] Русскоязычному читателю привычнее транскрипция Савл.

В углу зала стоит Гамалиил. Он не принял никакого участия в этой драке, не обратился со словами ни к Стефану, ни к кому‑нибудь из власть имущих. Его отвращение к этой безобразной жестокой сцене очевидно. В другом углу, также испытывая отвращение и не участвуя ни в процессе, ни в побоище, стоит Никодим и смотрит на Гамалиила, выражение лица которого яснее всяких слов. Но внезапно, и именно в тот момент, когда он видит, как Стефана в третий раз поднимают за волосы, Гамалиил закутывается в свой широченный плащ и направляется к выходу, противоположному тому, куда тащат диакона.

Это действие не ускользает от Саула, который кричит: «Рабби, ты уходишь?»

Гамалиил не отвечает.

Саул, опасаясь, что Гамалиил не понял, кому адресован этот вопрос, повторяет и уточняет: «Рабби Гамалиил, ты уклоняешься от этого суда?»

Гамалиил поворачивается всем телом и, бросив страшный взгляд, полный отвращения, надменный и холодный, отвечает лишь: «Да». Но это «да» весомее долгого разговора.

Саул понимает все, что заключается в этом «да», и оставив жестокую свору, бежит к Гамалиилу. Добравшись до него, останавливает его и произносит: «Не хочешь ли ты сказать мне, о рабби, что ты не одобряешь наш приговор?»

Гамалиил не смотрит на него и не отвечает.

Саул наступает: «Этот человек виновен вдвойне: тем, что отступил от Закона, последовав за самаритянином, одержимым Вельзевулом, и тем, что сделал это после того, как был твоим учеником».

Гамалиил продолжает молчать, не глядя на него.

Тогда Саул спрашивает: «А может быть, и ты тоже последователь того злоумышленника, называемого Иисусом?»

Теперь Гамалиил прерывает молчание и говорит: «Пока еще нет. Но если Он был Тем, кем утверждал, а поистине многие вещи показывают, что был, то молю Бога, чтобы мне сделаться им».

«Ужас!» – кричит Саул.

«Никакой не ужас. У всякого есть разумение, чтобы употреблять его, и свобода, чтобы ей пользоваться. Так что пусть каждый употребляет его согласно той свободе, которую Бог дал всякому человеку, и тому свету, который Он поместил в сердце каждого. Праведные, рано или поздно, используют их, два этих Божьих дара, во благо, а злодеи – во зло».

И уходит, двигаясь в сторону внутреннего двора, где находится сокровищница, и подходит, чтобы опереться, к той же самой колонне, напротив которой Иисус обратился к бедной вдове, что положила в сокровищницу Храма все, что имела: два гроша.

3Едва он достигает ее, как Саул и там вновь предстает перед ним. Контраст между ними двумя огромен.

Гамалиил – высокий, с благородной осанкой, красивый, с ярко выраженными семитскими чертами, с высоким лбом, с очень темными глазами: умными, пронзительными, вытянутыми и глубоко посаженными под густыми прямыми бровями, по бокам от такого же прямого, длинного и тонкого носа, немного напоминающего нос Иисуса. Цвет кожи, рот с тонкими губами – также напоминают Иисусовы. Только что у Гамалиила борода и усы, некогда черные, теперь сильно поседели и более длинные.

Саул, напротив, низкий, приземистый, почти рахитичный, с короткими и крупными ногами, несколько расходящимися в коленях, что хорошо видно, так как плащ он снял и одет лишь в темно-серую короткую тунику. Руки у него короткие и мускулистые, как и ноги, короткая и коренастая шея поддерживает крупную голову с темными, короткими и жесткими волосами, уши довольно оттопыренные, приплюснутый нос, пухлые губы, скулы широкие и крупные, лоб выпуклый, глаза темные, скорее выпуклые[4], без какой-либо мягкости и теплоты, но очень умные, под весьма дугообразными, густыми всклокоченными бровями. Щеки покрыты такой же щетинистой бородой, очень густой, хотя и подстриженной. Может быть, по причине столь короткой шеи, он кажется слегка горбатым или очень сутулым.

[4] Bovini – буквально: воловьи.

4Некоторое время он молчит, уставившись на Гамалиила. Потом что-то вполголоса говорит ему.

Гамалиил отвечает ясно и громко: «Я не одобряю насилие. Ни по какому поводу. Ты никогда не дождешься от меня одобрения какого бы то ни было насильственного замысла. Я уже высказал это публично[5] всему Синедриону, когда во второй раз были схвачены Петр с другими апостолами и поставлены перед Синедрионом для суда. И повторяю то же самое: „Если это намерение и дело – человеческое, оно сгинет само собою; если же оно от Бога, люди не смогут его разрушить, но – более того – Бог может поразить таковых“. Помни об этом».

[5] См. Деян. 5: 34–39.

«Так ты – защитник этих богохульных последователей Назарянина, ты, величайший рабби Израиля?»

«Я защитник правосудия. А оно учит быть в судебном разбирательстве осмотрительными и справедливыми. Повторяю тебе. Если это пришло от Бога, оно останется, если нет – пропадет само собой. Но я не желаю пятнать свои руки кровью, ибо не знаю, заслуживает ли это смерти».

«Ты, ты, фарисей и законоучитель, говоришь такое? Не боишься Всевышнего?»

«Побольше тебя. Но я размышляю. 5И вспоминаю… Ты был всего лишь ребенком, еще даже не сыном Закона, а я уже учил в этом Храме вместе с мудрейшим рабби[6] того времени… и с другими, мудрыми, но не праведными. Наша мудрость получила в этих стенах урок, который заставил нас задуматься на всю оставшуюся жизнь. Глаза того, кто был самым мудрым и праведным в наше время, закрылись с воспоминанием о том часе, а его разум угас, исследуя истины, слышанные из уст Мальчика[7], открывшегося людям, особенно праведным. Мои же глаза продолжали наблюдать, а мой ум размышлять, сообразуя дела и события… Я получил милость услышать, как Всевышний говорит устами Ребенка, который стал потом праведным, мудрым, могучим, святым Человеком и который был при­говорен к смерти именно за эти Свои качества. Его тогдашние слова подтвердились потом событиями, случившимися много лет спустя, в период времени, предсказанный[8] Даниилом… Горе мне, что не понял раньше! Что дождался того ужасного последнего знамения, чтобы поверить, чтобы вместить! Горе народу Израиля, что не понял тогда и не понимает даже сейчас! Предсказание Даниила, а также других пророков и Слова Божия, пребывает и сбудется над упрямым, слепым, глухим, несправедливым Израилем, который продолжает преследовать Мессию в Его служителях!»

[6] Мудрейший рабби – Гиллель, глава фарисейской школы, родной дед Гамалиила.

[7] Речь о беседе Отрока Иисуса в Храме (Лк. 2: 46–47) с учителями Израиля, среди которых был и престарелый Гиллель.

[8] Дан. 9.

«Проклятие! Ты богохульствуешь! Воистину не видать спасения народу Божьему, если рабби Израиля богохульствуют, отвергаются Яхве, истинного Бога, чтобы превозносить и верить в ложного Мессию!»

«Богохульствую не я. А те, кто подверг оскорблению Назарянина и продолжает наносить Ему обиды, оскорбляя Его последователей. Вот ты – богохульствуешь: тем, что ненавидишь Его, через Него и Его близких[9]. Но ты правильно сказал, заявив, что нет больше спасения для Израиля. Однако не оттого, что есть израильтяне, вошедшие в Его стадо, а оттого, что Израиль нанес Ему смертельный удар».

[9] Имеется в виду: ненавидишь Бога в Иисусе и Его учениках.

«Ты наводишь на меня ужас! Ты предаешь Закон, Храм!»

«Тогда обличи меня перед Синедрионом, чтобы меня постигла та же участь, как и того, кого сейчас побьют камнями. Это будет началом и счастливым концом твоей миссии. А я буду прощен через эту мою жертву, прощен за то, что не познал и не принял Бога, который как Спаситель и Учитель ходил среди нас, Своих детей, среди Своего народа».

6Саул, гневно жестикулируя, неучтиво уходит прочь, чтобы вернуться во двор, примыкающий к залу заседаний Синедриона, двор, в котором не утихает шум толпы, ожесточенной против Стефана. Там Саул присоединяется к мучителям, которые ждали его, и вместе с остальными выходит из Храма, а затем и за пределы городских стен. Оскорбления, издевательства, удары продолжают сыпаться на диакона, который, уже обессиленный и израненный, пошатываясь, движется к месту казни.

За стенами есть заброшенный, каменистый и совершенно пустынный участок земли. Достигнув его, палачи расступаются в форме круга, оставив в середине одного осужденного в разорванном и, вследствие полученных ран, во многих местах окровавленном одеянии, которое с него срывают перед тем, как разойтись в стороны. Стефан остается лишь в очень короткой тунике. Все снимают с себя длинные одежды, оставаясь в туниках, коротких, как у Саула, которому и поручают эти одежды, учитывая, что тот не принимает участия в побитии камнями, или из-за потрясения, вызванного словами Гамалиила, или оттого, что сознает свою неспособность как следует бросить в цель.

7Палачи набирают крупной гальки и остроконечных булыжников, изобилующих в этой местности, и приступают к побиванию.

Стефан принимает первые удары, оставаясь на ногах и с улыбкой прощения на раненных губах, которые за мгновение до начала казни окликают Саула, занятого собиранием одежд истязателей: «Друг мой, жду тебя на пути Христа». На что Саул отвечает: «Свинья! Одержимый!», прибавив к оскорблению крепкий удар ногой по голеням диакона, который едва не падает и от собственно удара, и от боли.

После нескольких попаданий камней, поражающих его со всех сторон, Стефан падает на колени, опираясь на пораненные ладони, и – очевидно, вспоминая далекий эпизод[10] – вполголоса произносит, прикасаясь к вискам и к раненному лбу: «Как Он мне и предсказывал! Венец… Рубины… О Господь мой, Учитель, Иисус, прими дух мой!»

[10] После беседы о Небесном Хлебе еще за год до Страстей Иисус сказал Стефану, что видит вокруг его головы золотой венец с большим драгоценным камнем на лбу.

Следующий град ударов в уже разбитую голову валит его на землю, и та пропитывается его кровью. Лежа среди камней и находясь под непрекращающимся каменным градом, он произносит, испуская дух: «Господи… Отче… прости им… не таи на них зла за этот грех… Они не знают, что…». Смерть прерывает эту его фразу, последнее содрогание заставляет его свернуться в клубок, и так он застывает. Мертвый.

Палачи приближаются к нему и обрушивают на него в упор новый залп камней, почти погребая его под ними. Потом они одеваются и уходят, возвращаясь в Храм, опьяненные сатанинской ревностью, чтобы доложить о том, что сделали.

8Пока они общаются с Первосвященником и другими начальствующими, Саул ходит в поисках Гамалиила. Не найдя его сразу, возвращается к священникам. Говорит с ними, пылая ненавистью к христианам, и убеждает выдать ему пергамент с печатью Храма, уполномочивающий его преследовать христиан. Должно быть, кровь Стефана привела его в бешенство, словно быка, увидевшего красную тряпку, или пьяницу, которому дали крепкого вина.

Он уже хочет выйти из Храма, когда в галерее Язычников замечает Гамалиила. Направляется к нему. Видимо, собирается затеять какой-нибудь спор или выяснение. Однако Гамалиил пересекает двор и входит в помещение, закрывая дверь перед носом у Саула, который, униженный и разъяренный, стремглав выбегает из Храма, чтобы начать преследовать христиан.

9Иисус говорит:

«Я являлся многажды и многим, в том числе и необычайным образом. Но Мои явления воздействовали не на всех одинаково. Мы можем заметить, насколько каждому Моему явлению соответствует освящение тех, кто обладал благой волей, требующейся от людей для обретения Мира, Жизни, Праведности.

Так, в пастухах Моя Благодать действовала в течение тридцати лет Моей сокровенной жизни, а потом расцвела колосом святости, когда пришло время отделения добрых от злых, чтобы последовать за Сыном Божиим, который проходил путями этого мира, Своим возгласом любви созывая и собирая овец вечного Стада, рассеянных и разбросанных Сатаной. Находясь среди толп, следовавших за Мной, они были Моими посланцами, ибо своими простыми и убедительными рассказами они разглашали весть о Христе, говоря: „Это Он. Мы узнали Его. В ответ на Его первый крик с Неба спустилась ангельская ко­лыбельная. А нам от ангелов было сказано, что обретут покой люди благоволения. Благоволение – это желание Блага и Истины. Последуем же за Ним! Следуйте за Ним! Мы все обретем Покой, обещанный Господом“.

Смиренные, неученые, бедные, Мои первые посланцы среди людей выстроились, словно часовые вдоль путей Царя Израиля, Царя мира. Преданные глаза, честные уста, любящие сердца, кадильницы, благоухающие своими добродетелями, чтобы сделать не такой испорченной земную атмосферу вокруг Моей божественной Личности, что воплотилась ради них и ради всех людей, они повстречались Мне даже у подножия Креста, после того, как Я благословил их Своим взглядом на кровавом шествии на Голгофу, единственные, с немногими другими, кто не проклинал Меня вместе с распоясавшейся чернью, но любил, верил, все еще надеялся, кто смотрел на Меня с состраданием, вспоминая ту далекую ночь Моего Рождества и оплакивая Непорочного, который в первый раз уснул на неудоб­ном бревне, а в последний – на еще более мучительном древе. Вот почему Мое явление им, честным душою, освятило их.

И то же произошло с тремя мудрецами с Востока, с Симеоном и Анной в Храме, с Андреем и Иоанном у Иордана, с Петром, Иаковом и Иоанном на Фаворе, с Марией Магдалиной на рассвете Пасхи, с Одиннадцатью, получившими на Масличной горе, а еще прежде – в Вифании, прощение за свою растерянность… Нет, Иоанн, незапятнанный, не нуждался в прощении. Он оказался верным, героем, не отпавшим от любви. Та чистейшая любовь, что была в нем, равно как и его умственная, сердечная и телесная чистота сохранили его от всяких недостатков.

10Гамалиил, а с ним и Гиллель, не были простыми, как пастухи, или святыми, как Симеон, или мудрыми, как те трое Мудрецов. В нем, как и в его учителе и родственнике, хитросплетения фарисейских пут препятствовали проникновению света и свободному произрастанию дерева Веры. Но в их фарисейской сущности была чистота намерений. Они считали, что поступают правильно, и стремились так поступать. Стремились к этому по наитию, ибо были праведниками, и по разуму, поскольку их дух неудовлетворенно взывал: „К этому хлебу примешано слишком много золы. Дайте нам хлеба настоящей Истины“.

Гамалиил, однако, был не до такой степени стойким, чтобы иметь мужество разорвать эти фарисейские путы. Его человеческая природа еще слишком сильно господствовала над ним, а с нею и соображения человеческого признания, личной опасности, семейного благополучия. По всем этим причинам Гамалиил не сумел ни вместить „Бога, ходившего среди Своего народа“, ни воспользоваться „тем разумением и той свободой“, которые Бог даровал каждому человеку, чтобы использовать их себе во благо. И лишь знамение, ожидавшееся столько лет, знамение, что угнетало и мучило его непрекращающимися угрызениями совести, могло вызывать в нем принятие Христа и изменения в его ветхом образе мыслей, благодаря чему из заблуждающегося рабби – ибо книжники, фарисеи и законоучители извратили суть и дух Закона, подавив в нем простую и светлую истину, пришедшую от Бога, ворохом человеческих предписаний, часто ошибочных, но всегда им выгодных – он смог после долгой борьбы между его ветхим я и его подлинным я стать учеником божественной Истины.

11Впрочем, он был не единственным, кому не хватало решительности в стремлениях и твердости в действиях. Даже Иосиф Аримафейский, а еще больше Никодим, не сумели сразу попрать иудейские путы и обычаи, и открыто принять новое Учение, до такой степени, что из страха перед иудеями привыкли приходить ко Христу „тайно“, или же встречаться с Ним как бы случайно и преимущественно в своих загородных домах или в Вифании, в доме Лазаря, поскольку знали, что там безопаснее и этого места побаиваются враги Христа, которым было хорошо известно то покровительство, что оказывал Рим сыну Теофила.

Тем не менее, они, безусловно, больше преуспели в Добре и были смелее в сравнении с Гамалиилом – до того что отважились на милосердные поступки в Великую Пятницу. Рабби Гамалиил преуспел меньше.

12Но отметьте вы, читающие, силу его честных намерений. Благодаря им его весьма человеческая справедливость приобретает сверхчеловеческий оттенок. Намерения же Саула, наоборот, окрасились демонически, когда его злобное неистовство поставило его самого и его учителя Гамалиила перед необходимостью выбора между Добром и Злом, между праведностью и неправдой.

Древо Добра и Зла возвышается перед каждым человеком и предъявляет ему свои плоды Зла, с самой манящей и привлекательной внешностью, в то время как в листве обманчивой трелью соловья шипит Змей искуситель. Человеку, существу, наделенному разумом и душой, дарованными ему от Бога, надлежит уметь отличить и выбрать добрый плод среди многих, не являющихся таковыми, но приносящих духу пагубу и смерть, и сорвать его, даже если для того придется потрудиться и уколоться о шипы, а плод этот покажется горьким на вкус и убогим на вид. Его превращение, после которого он станет намного более гладким и мягким наощупь, приятным на вкус, красивым для глаз, произойдет лишь тогда, когда – по велению духа и разума – человек сумеет выбрать добрый плод и начнет питаться его соком, горьким, но святым.

Саул протянул свои жадные руки к плоду Зла, ненависти, несправедливости, злодеяния, и будет тянуть их до тех пор, пока не окажется поражен молнией, подавлен, ослеплен, лишившись плотского зрения, дабы обрести зрение духовное и сделаться не только праведным, но апостолом и исповедником Того, кого он прежде ненавидел и преследовал, преследуя Его служителей.

Гамалиил, разорвав цепкие путы своего человечества и еврейства ради рождения и произрастания одинокого семени света и праведности, уже не только человеческой, но сверхчеловеческой, семени, которое Моя четвертая эпифания – или явление, это слово, наверно, вам будет яснее и понятнее – заронила в его сердце, в сердце, исполненное честных устремлений, семя, которое он охранял и защищал с подобающим пристрастием и редкой жаждой увидеть рождение его и произрастание, протянул руки к плоду Добра. Его устремление и Моя Кровь прорвали жесткую кожуру того одинокого семени, что десятилетиями он хранил в сердце, в том каменном сердце, которое дало трещину одновременно с завесой Храма и землей Иерусалима и которое громко объявило Мне о своем главном желании, когда Я уже не мог услышать его телесным слухом, но прекрасно слышал Своим божественным духом – там, когда он припал к земле у подножия креста. И под воздействием солнечного жара проповеди апостолов и лучших учеников, политое кровью первомученика Стефана, это семя пускает ростки, становится древом, зацветает и приносит плоды.

Новым древом его христианства, родившимся там, где трагедия Великой Пятницы повалила, вырвала с корнем, уничтожила все старые деревья и травы. Древо его новой, христианской, веры и его новой святости появилось и поднялось у Меня на глазах.

После того, как Я простил его, хотя и повинного в том, что он не принял Меня раньше, простил за его справедливость, которая не хотела участвовать ни в Моем осуждении, ни в осуждении Стефана, его желание стать Моим последователем, сыном Истины, Света, получило благословение также и от Отца и от Духа Освятителя, и из желания сделалось реальностью, без необходимости сильного и жестокого потрясения, какое потребовалось для Саула по пути в Дамаск, для этого упрямца, которого никакие иные средства не смогли бы обратить и привести к Праведности, Любви, Свету, Истине, вечной и славной Жизни на Небесах».

ПС Кстати, для забывчивых, Савл\Саул это будущий апостол Павел. Так что драматизм момента зашкаливает. А я вот думаю о современном Гамалииле, хотя бы по человечески порядочном. И вспоминаю моего приятеля Константина (М), он из высокопорядочных евреев. Я люблю Костика.

Отвечая Олегу. Вот, мне кажется, именно такой лидер для ветхозаветного крыла Проекта сейчас требуется. Ау, где ты?

647. Гамалиил становится христианином


1 ноября 1951.

1Должно быть, прошло несколько лет, поскольку Иоанн выглядит уже совсем возмужалым, крепче сложением, взрослее лицом, с потемневшими волосами, усами и бородой.

Мария, занятая вязанием, пока Иоанн наводит порядок в кухне Гефсиманского домика – стены которого недавно побелены, и выкрашено все, что из дерева: скамейки, дверь, шкаф, служащий также подставкой для лампы, – кажется, вообще не изменилась. Ее внешний вид – цветущий и безмятежный. С Ее лица исчезли всякие следы скорбей, вызванных смертью Сына, Его возвращением на Небо и первыми гонениями на христиан. Время на этом кротком лице своих следов не оставило. И возраст не смог ничего поделать с его свежестью и чистой красотой.

Лампа, горящая на подставке, бросает свой дрожащий свет на маленькие старательные руки Марии, на белоснежную шерсть, намотанную на прялку, на тонкую нить, на крутящееся веретено, на Ее светлые волосы, собранные на затылке в тяжелый узел.

Из открытой двери в кухню проникает яркий свет луны, серебристой полоской протянувшийся от порога до самых ножек табуретки, на которой сидит Мария, так что Ее ступни освещены лунным светом, а руки и голова – красноватым светом лампы. Снаружи, на оливах, окружающих этот Гефсиманский дом, свои любовные песни поют соловьи.

Неожиданно они умолкают, словно испугавшись, и через несколько мгновений раздается шарканье шагов, все ближе и ближе, прекращаясь только на пороге кухни. Одновременно пропадает белая лунная полоса, до того серебрившая грубую темную плитку, которой вымощен пол.

2Мария поднимает голову и поворачивается ко входу. Иоанн, в свою очередь, смотрит в сторону двери, и с его уст слетает изумленное «о!», при этом оба, в едином порыве, спешат к двери, на пороге которой появляется и останавливается Гамалиил. Гамалиил – теперь уже очень старый, похожий на призрак, настолько он худой в своих белых одеждах, которые луна, светящая ему в спину, делает почти что фосфоресцирующими. Гамалиил – сокрушенный, раздавленный событиями, своими угрызениями, множеством вещей еще больше, чем годами.

«Ты здесь, рабби? Входи! Иди сюда! И мир да пребудет с тобою», – обращается к нему Иоанн, находящийся напротив и гораздо ближе к нему, тогда как Мария в нескольких шагах позади.

«Если ты доведешь меня… Я слеп…» – отвечает старый рабби голосом, дрожащим скорее от скрываемых слез, нежели чем от возраста.

Иоанн, пораженный, спрашивает, и в его голосе чувствуется волнение и сострадание: «Слеп?! С каких пор?»

«О!.. С давних! Мое зрение стало слабеть сразу после… после… Да. После того, как я не смог распознать истинный Свет, пришедший просветить людей, не мог до тех пор, пока землетрясение не разорвало Храмовую завесу и не потрясло мощные стены, как Он и предсказывал. Действительно, двойную завесу: ту, что скрывала Святое святых в Храме, и скрывавшую еще более истинное Святое святых, Слово Отца, Его предвечного Единородного, завесу Его пречистой человеческой плоти. И лишь Его Страсти и Его славное Воскресение открыли даже самым тупым – в первую очередь, мне, – кем Он был на самом деле: Христом, Мессией, Эммануилом. С этой минуты тьма начала опускаться на мои зрачки, становясь все гуще и гуще. Справедливое наказание для меня. Некоторое время назад я ослеп совершенно. 3И вот пришел…»

Иоанн прерывает его, вопрошая: «Наверно, попросить о чуде?»

«Да. О великом чуде. И я прошу его у Матери истинного Бога».

«Гамалиил, Я не обладаю той властью, которую имел Мой Сын. Это Он мог возвращать жизнь и зрение потухшим глазам, речь немым, движение парализованным. А Я нет», – отвечает Мария. И продолжает: «Но иди же сюда, поближе к столу, и садись. Ты утомлен и стар, рабби. Не утруждай себя больше», и вместе с Иоанном они сочувственно подводят его к столу и усаживают на табурет.

Гамалиил, прежде чем отпустить Ее руку, благоговейно целует ее, затем говорит Ей: «Не о том чуде прошу Тебя, о Мария, чтобы мне снова видеть. Нет. Я не прошу об этой материальной вещи. То, о чем я Тебя прошу, о Благословенная между женами, это об орлиной зоркости моего духа, чтобы я увидел в полноте Истину. Прошу Тебя не о свете для моих потухших очей, но о сверхъестественном, божественном, истинном свете, который есть мудрость, истина, жизнь для моей души и моего сердца, истерзанных и истощенных раскаянием, не дающим мне покоя. У меня нет никакого желания видеть своими глазами этот еврейский мир, столь… да, столь упрямо не покоряющийся Богу, который был с ним и продолжает быть так милосерден, чего мы, по правде говоря, не заслужили. Наоборот, я рад, что больше не должен его видеть, и что моя слепота избавила меня от всяких обязанностей перед храмом и Синедрионом, которые так несправедливы и в отношении Твоего Сына, и в отношении Его последователей. То, что мне хочется видеть, и видеть умом, сердцем, духом, это Он, Иисус. Видеть Его в себе, в своем духе, видеть духовно, как, несомненно, видишь Его Ты, о святая Матерь Божья, а также Иоанн, такой чистый, и Иаков, пока он был еще жив[1], и остальные – в помощь их нелегкому и небеспрепятственному служению. Видеть, чтобы полюбить Его всем своим существом, и этой любовью суметь загладить свои грехи и получить от Него прощение, дабы обрести вечную жизнь, которой я недостоин…». Он опускает голову на руки, сложенные на столе, и плачет.

[1] Иаков Зеведеев, брат Иоанна, был убит при Ироде Агриппе, первым из 12 апостолов.

4Мария кладет ему ладонь на голову, подергивающуюся от рыданий, и отвечает: «Это неправда, что ты недостоин обрести вечную жизнь! Спаситель все прощает тем, кто раскаивается в своих прежних заблуждениях. Он бы простил даже Своего предателя, если бы тот покаялся в своем ужасном грехе. А вина Иуды Искариота несоизмерима с твоей. Рассуди. Иуда был апостол, принятый Христом, наученный Христом и любимый Христом больше других, если учесть, что, зная о нем все, Христос не изгнал его из числа апостолов, но напротив, до последней минуты прибегал ко всяким ухищрениям, дабы они не поняли, кто он такой и что затевает. Мой Сын был сама Истина и никогда не лгал, ни по какому поводу. Когда же Он видел, что остальные Одиннадцать подозревают, а они спрашивали об Искариоте, Ему удавалось, не прибегая ко лжи, и отводить их подозрения, и не отвечать на их вопросы, убеждая их не любопытствовать – и из осторожности, и из милосердного отношения к собрату. Твой грех куда как меньше. Более того, его даже нельзя назвать грехом. У тебя не неверие, а наоборот, избыток веры. Ты так сильно поверил двенадцатилетнему Мальчику, говорившему с тобою в Храме, что упрямо, но с честным намерением, явившимся из твоей безграничной веры в того Мальчика, в устах которого ты услышал слова бесконечной мудрости, ждал знамения, чтобы уверовать в Него и узнать в Нем Мессию. Бог прощает тому, чья вера столь сильна и преданна. И еще более прощает того, кто хотя и не будучи уверен в истинной Природе неправедно осужденного Человека, не желает принимать участия в Его осуждении, оттого что чувствует несправедливость. Твое духовное видение Истины стало возрастать все сильнее с тех пор, как ты разошелся с Синедрионом, не согласившись с тем кощунственным деянием. Оно возросло еще более, когда, стоя в Храме, ты увидел исполнившимся долгожданное знамение, обозначившее начало христианской эры. Оно усилилось и тогда, когда ты такими вескими и взволнованными словами молился у подножия креста Моего Сына, уже холодного и угасшего. Оно становилось почти совершенным всякий раз, когда или словами, или отходя в сторону, ты защищал служителей Моего Сына и не хотел участвовать в осуждении этих первых мучеников. Поверь, Гамалиил, каждый твой поступок, вызванный болью, справедливостью, любовью, усиливал в тебе твое духовное видение».

5«Этого всего еще недостаточно! Вот, я имел редкое счастье знать Твоего Сына с самого первого Его появления на публике, в момент Его совершеннолетия[2]. Я должен был увидеть еще тогда! Понять! Я был слеп и глуп… Не увидел и не понял. Ни тогда, ни в других случаях, когда имел счастье приближаться к Нему, уже ставшему Мужем и Учителем, и слышать Его все более точные и действенные речи. Я упрямо ждал человеческого знамения: как эти камни сдвинутся[3] с места… И не замечал, что все в Нем было достоверным знамением! И не видел, что это Он был краеугольным Камнем, предсказанным пророками[4], Камнем, который уже потряс мир, весь этот мир, еврейский и языческий, Камнем, который Своими словами, Своими чудесами потрясал каменные сердца! Я не увидел на Нем очевидного знамения Его Отца, во всем том, что Он делал и говорил! Как сможет Он простить подобное упрямство?»

[2] Религиозное совершеннолетие наступало в 12 лет, подросток становился сыном Закона, то есть подвластным Закону.

[3] le pietre scosse – буквально: потрясенные камни.

[4] Пс. 117: 22–23, Ис. 28:16.

6«Гамалиил, ты можешь поверить в то, что Я, которая есть Престол Премудрости, Полнота Благодати – и благодаря Премудрости, воспринявшей во Мне Плоть, и по причине Благодати, данной Мне, – будучи вместилищем, полнотой знания о сверхъестественном, в состоянии посоветовать тебе правильно?»

«О! Как раз в это я и верю! Именно потому что я верю, что Ты такая, я пришел к Тебе за светом. Ты – Дочь, Мать, Невеста Бога, который, конечно же, с самого Твоего зачатия исполнил Тебя светом Своей мудрости, – только и можешь указать мне путь, какой я должен выбрать, чтобы обрести мир, чтобы найти истину, чтобы достичь истинной Жизни. Я так сильно осознаю свои ошибки, так сильно подавлен своим духовным ничтожеством, что нуждаюсь в поддержке, чтобы дерзнуть идти к Богу».

«То, что ты считаешь препятствием, наоборот, есть крыло, поднимающее к Богу. Ты уничижил сам себя, ты смиренный. Был высокой горой, а стал глубокой долиной. Знай, что смирение подобно удобрению засушливой земли, готовящему ее произвести растения и обильные нивы. Это ступень для восхождения. Более того, это лестница для восхождения к Богу, который, видя смиренного, призывает его к Себе, чтобы возвысить, чтобы воспламенить его Своей любовью и просветить его Своим светом – и он мог видеть. Поэтому Я говорю тебе, что ты уже во Свете, уже на правильном Пути, ведущем к истинной Жизни чад Божиих».

7«Но чтобы обрести Благодать, нужно войти в Церковь, принять крещение, которое очищает от греха и снова делает нас приемными чадами Бога. Я не против этого. Наоборот! Я истребил в себе сына Закона, больше не испытываю уважения и любви к Храму. Но быть ничем я не хочу. Значит, я должен воздвигнуть на развалинах моего прошлого нового человека и новую веру. Однако думаю, апостолы и ученики недоверчиво и с предубеждением отнесутся ко мне, великому жестоковыйному рабби…»

Иоанн прерывает его: «Ты ошибаешься, о Гамалиил. Прежде всего, я люблю тебя и посчитал бы в высшей степени счастливым тот день, когда смог бы назвать тебя агнцем стада Христова. Я бы не стал Его учеником, если бы на деле не исполнял поучений Христа. А Он заповедал нам любовь и снисхождение ко всем, и особенно к самым слабым, больным, сбившимся с пути. Заповедал нам подражать Его примеру. И мы видели, как Он всегда был полон любви к раскаявшимся ли грешникам, к блудным[5] ли сыновьям, возвращающимся к отцу, к потерянным ли овцам. От Магдалины до Самаритянки, от Аглаи до разбойника – скольких Он спас Своим милосердием! Он простил бы даже Иуду за его величайшее преступление, если бы тот покаялся. Он прощал его столько раз! Я один знаю, насколько Он любил его, хотя и был в курсе всех его поступков. 8Пойдем со мной. Я сделаю тебя сыном Божиим и братом Христу Спасителю».

[5] Prodigo – буквально: расточительный, то есть мот, расточитель. В западной традиции латинское filius prodigus означает то же, что и привычное для нас блудный сын.

«Ты не Понтифик. Понтифик – Петр. А будет ли Петр так же добр, как ты? Он, я знаю, сильно от тебя отличается».

«Отличался. Но с тех пор, как он увидел, что оказался таким слабым, что даже стал трусом и отступником своего Учителя, он уже не тот, каким был, и милостив ко всем и со всеми».

«Тогда отведи меня к нему немедленно. Я старик, и уже и так слишком долго медлил. Ощущал себя слишком недостойным и боялся, что все Христовы служители рассудят обо мне так же. Теперь, когда слова Марии и твои слова успокоили меня, я хочу сразу же войти во Двор Учителя, прежде, чем остановится мое дряхлое сердце, обессиленное столькими вещами. Веди меня ты, поскольку я отпустил приведшего меня сюда слугу, чтобы тот ничего не услышал. Он вернется к первому часу[6]. А я тогда буду уже далеко. В двух смыслах. От этого дома и от Храма. Навсегда. Сначала я, непослушный сын, пойду к Отчему дому, я, потерянная овца, к истинному Двору вечного Пастыря. Потом вернусь в свой дальний дом[7], чтобы там умереть в мире и благодати Божией».

[6] То есть к рассвету.

[7] Вероятно, находящийся в Гискале, городе на севере Палестины, где был похоронен его дед, рабби Гиллель.

9Мария непроизвольно обнимает его и говорит: «Бог да подаст тебе мира. Мира и вечного блаженства, ибо ты заслужил его, продемонстрировав вельможам Израиля то, что ты думаешь на самом деле, не побоявшись их реакции. Бог да пребудет всегда с тобою. Да даст тебе Бог Свое благословение».

Гамалиил снова ищет Ее ладони. Берет их в свои, целует, становится на колени, умоляя Ее возложить эти благословенные ладони на его старую усталую голову.

Мария исполняет его просьбу. И делает даже больше. Она накладывает над склонившейся головой знак креста. Затем, вместе с Иоанном, помогает ему подняться на ноги, провожает его до дверей и продолжает смотреть, как он направляется, ведомый Иоанном, к истинной Жизни, он, по человеческому суждению, пропащий человек, но сверхъестественно возродившийся.

Спаси Христос , Александр за труд , благодаря которому мы можем читать книги
от Марии Волторты!

Здравствуйте. Я дочь Александра Ставцева (Вербовский). Подскажите пожалуйста, вы общаетесь с моим отцом? У него долгое время отключён телефон и мы с братом переживаем, если что-то случится - сможет ли он нам сообщить. Если Вы общаетесь с ним - передайте пожалуйста, чтобы позвонил 89645614319.

Илья Тырданов пишет: Здравствуйте. Я дочь Александра Ставцева (Вербовский). Подскажите пожалуйста, вы общаетесь с моим отцом? У него долгое время отключён телефон и мы с братом переживаем, если что-то случится - сможет ли он нам сообщить. Если Вы общаетесь с ним - передайте пожалуйста, чтобы позвонил 89645614319.

Прости, Илья, соборушки. Но я уже отвечал. Встречу соседа-телефониста, попрошу выяснить, почему отключёна восьмёрка. Лично я думаю, что это искушение, Боженька не столько меня искушает (мне, в общем-то, плевать) сколько моих чад. Вот только что ПРО МАРИЮ МОЮ думал, читая Марию Валторту о МАРИИ БОГОРОДИЦЕ
ПЫ СЫ
Захочет, заглянет в Бастион ко мне, есть чат. bastyon.com/verbatym
А вообще-то, когда она с Легойдой беседовала, я был крайне возмущён (тоже чат), и когда вакцинировалась, и когда всё номерное принимала. А какие проблемы ко мне заглянуть? Подмосковье, не ладно сын, тот в Пиндосии. А могла бы и открытку черкануть. Но я понимаю, семья, трое по лавкам, так что всех прощаю и благословляю. Вот только кошара болеет.

Богородицу обговняла, Сына Божиего обговняла, мне интересно даже не то, сколько Бог её будет терпеть... Надеюсь, что Господь понимает, что всё это она делает не против Него, а против меня. Мне интересна степень дебильности её аудитории, они же вообще ничего ни бум-бум в христианстве. Так зачем слушают?
Ну, да, попялиться на сиськи

Всё потерла овца позорная