TOPIC: Question Территория Любви.

....


Ох, и капризна бывает погода! Хотя «погодой» происходящее вокруг нашей скромной маленькой «Шкоды» вряд ли назовёшь! А вот непогодой — в самый раз! Какой тебе декабрь, когда под колёсами — каша, перед лобовым стеклом то плотный белый тюль из тумана, то крап из частых капель? Встречные фуры выныривают, как глубинные рыбины с горящими фарами-очами, из невидимой дали и норовят обдать серой мешаниной снега и воды с асфальта, об который вытирают они свои шины, спеша рабочими маршрутами. А нас-то что гонит? Сразу ответить трудно: снова едем на пару дней в монастырь с чудесной молодой женщиной Оксаной. В Орск. К отцу Сергию. Правда, обе пока помалкиваем, потому что, ежели заговоришь, так непременно об этой погоде-непогоде.
В городе как-то не пугал предстоящий маршрут, а вот выбрались за новостройки и попритихли сразу: ранний вечер сгущается быстро, впереди — почти триста километров пути, а всё остальное уже сказано выше. Но у нас есть главное: благословение от батюшки, нас ждут в монастыре, и потому здравый смысл лучше всего угомонить чтением вечернего молитвенного правила, пока ещё хоть что-то видно.
Дорога длинная! В ней непременно всплывают из памяти разные истории, жизненные ситуации, которые лежат в глубинах памяти, личных переживаниях, а потом просятся обрести голос и выход. В минуты молчания мне вспоминаются знакомые лица орских монахинь. Каждое по очереди. И я улыбаюсь, думая о том, какой искренней радостью осветятся они, когда мы обнимем друг друга перед ночной службой.
Но вдруг совершенно неожиданно для самой себя я говорю вслух вот такие слова: «А Новый год я давно уже не праздную. Совсем. Жду, когда народ отстреляется первыми фейерверками, и ложусь спать». Странная фраза. Совершенно к нашему разговору и к моему молчанию не подходящая. Сама понимаю. Но правая ладонь моей попутчицы резко срывается с руля и крепко сжимает моё запястье! На секунду мы в удивлении поворачиваем головы друг ко другу, и она говорит, что вот сейчас, буквально минуту назад думала и собиралась спросить меня именно про то, как я встречаю этот праздник. «Что это? - изумлённо вопрошает Оксана. - Мне даже как-то не по себе». « Минутное просветление», - улыбаюсь я в ответ. - Бывает».
Наверное, это действительно время некоего особого единения. Когда закрытые в обычном жизненном режиме внутренние дверцы душ открываются и могут общаться практически напрямую, бессловесно. Для нас их распах — всего лишь на секунды, и всё же этого достаточно, чтобы понять, как многое мы могли бы, если бы имели дар говорить духом и душами.
А ведь именно так общаются духоносные старцы: на огромных расстояниях они безмолвно «говорят» друг с другом. А ещё с самим Богом, точно зная, что Творец слышит их струящуюся теплом молитву. В эти моменты душа пребывает в особом состоянии, передать словами которое практически невозможно, если подобного единения с тобой не случалось.
Вот теперь уместно ответить и на вопрос, а зачем мы едем в этот неблизкий Орск? В этот Иверский монастырь? Разве мало теперь вокруг храмов? Там, где мы живём? Логически и словесно объяснить очередную поездку не так просто. Любой из своих, православных, спросит: разве не всё — внутри нас самих? И куда ни уезжай — от себя не уедешь, если внутри немирность, смятение или отсутствие молитвы. И будет прав. И всё так, да только есть в Орске место, где душа входит в какую-то иную атмосферу...
Словно иной воздух концентрируется в длинных монастырских коридорах, маленьких уютных кельях и приделах двух храмов. Плотно стоит невидимым, но ощутимым облаком, вдыхается бронхами, вносит внутрь лёгкое ощущение парения, невесомости, особенно во время ночной литургии, которую служат здесь практически ежедневно, кроме воскресных дней и больших праздников. Тогда богослужение переносится на утреннее время, чтобы смогли собраться многочисленные прихожане. Хотя и на обычные ночные службы люди порой приезжает немало.
Атмосферу эту, о которой говорят все, кто в монастырь попадает, можно, пожалуй безошибочно, назвать «концетрацией духа любви, тишины и мира», царящих в сердцах монахинь и их духовника, отца Сергия Баранова, живущих общей жизнью, которая странным образом напоминает по ощущениям, и не только мне, времена первых христиан. У них, самых первых членов тех общин, так драгоценна была ещё память о живом Христе, так полны они были звуками Его голоса, всепроникающей глубиной Его взора, внутренней силой Его слова, радостным приятием добрых исцеляющих и воскрешающих чудес, что жизнь братьев и сестёр, вся до последнего вздоха, горела изнутри неугасимым жаром трепетной веры. Той самой, о которой Сам Христос говорил как о горячности, отвергая теплохладность и уж тем более - душевную холодность. Вот это ощущение живой веры, направленной внутренним своим вектором к Богу и к любому человеку, попавшему внутрь монастыря, и является тяготеющей силой, неодолимо туда зовущей.
Знакомые мне люди, приезжая сюда на несколько дней и проживая их вместе с монахинями и насельницами, после произносят практически одну и ту же фразу: назад возвращаешься уже не целиком, что-то остаётся в этих стенах, в этих двух храмах, в сердцах сестёр, в службах. Остаётся и вновь зовёт к соединению, к возвращению...
Внешне монастырь похож на большую квадратную крепость из добротного кирпича, способного выдержать осаду времён средневековья. А ещё он настойчиво напоминает один из многочисленных монастырей Афона, странным, словно мистическим каким-то образом перенесённый с греческого острова, стоящего по грудь в теплом Эгейском море, в эту выжигаемую каждым знойным летом южноуральскую степь. И это не случайно.
Отец Сергий — священник, навылет раненный длинной, с зазубринами- вершинами гор стрелой острова, на котором живут и молятся о всём мире монахи. Батюшка бывает там по нескольку раз в году, молится, живёт афонским уставом и помогает афонитам расписывать их небольшие храмы, прилепившиеся к скалам или взобравшиеся на горные макушки. Потому проект монастыря, рождённый из глубин батюшкиных монашеских устремлений, - это афонская строгость углов и линий, замкнутость внутренней жизни в архитектурный квадрат и в то же время — теплота и сердечная открытость насельников и монахинь для всех тех, кто придёт или приедет сюда для молитвы и послушания. Вот куда бы отправлять на реабилитацию людей, чьи души больны современным отчуждением друг от друга, взаимными неприязнями, заражены всеобщей эпидемией вражды всех со всеми. Здесь — ни одного угрюмого или погружённого лично в себя лица! Монахини сосредоточены на внутреннем делании, у них весьма строгий чёткий распорядок, который не допускает душевного бесконтрольного расслабления, и в то же время при встрече с каждой из них понимаешь, что становишься на время центром искреннего внимания и отдачи. На что сердце не может не откликнуться в ответ.
Чувства от участия в ночной службе словесной передаче не поддаются. Глубокий уход в молитву, погружение в неё до потери ощущения за стенами монастыря реалий современного мира здесь происходят со мной всегда. И потому любая возможность поездки к сёстрам и духовнику — сокровенная радость, о которой не каждому расскажешь. Лучше держать ощущения внутри. Они ещё долго греют, держат внимание на себе.
Потому, видимо, на обратном пути всегда больше хочется молчать. Внутри каждого из нас — свои откровения, свои моменты осмысления действительности, свои знаки из духовного мира и даже свои встречи.
Я, например, вспоминаю вовсе не случайно выпавшую мне встречу-подарок с монахом из Грузии, отцом Симоном, кареглазым, застенчивым, довольно молчаливым иноком, на лице которого практически постоянно живёт слегка ироничная по отношению к себе улыбка.
Всё, что касается Грузии, с детства меня особо волнует и радует. Я росла на грузинских фильмах, до сих пор люблю чудесных своей детской простотой героев писателя Нодара Думбадзе. Когда-то, очень давно, я жила недолго прямо у подножья Эльбруса, видела необозримые поля алых маков по весне, помнила яркость неба и белизну снежной горной шапки. Мне всю жизнь хотелось попасть туда вновь. И вот наконец! Наконец удалось побывать там последней осенью, вновь увидеть всё великолепие природы, мощь перевала на старой грузинской дороге, проехать по самым сакральным местам, связанным с православием и великими святынями — хитоном Христа в Мцхето, хитоном Богородицы в Зугдиди, древними монастырями, построенными со времён святой Нины, пришедшей сюда когда-то, задолго до того, как Андрей Первозванный ступил на древние земли Руси.
И ещё очень уж хотелось мне поклониться любимому грузинскому святому, прославившемуся практически в наши дни — Гавриилу Ургебадзе, помолиться у раки с его мощами, чьи иконочки и ладанки были подарены мне ещё три года назад грузинской матушкой Серафимой, с которой связал нас Господь удивительно тесной любовью и дружбой.
О Гаврииле мной были просмотрены и найдены все сведения, прочитано множество статей. Он стал очень близким, ощутимым, как кто-то хорошо и давно знакомый. После я с удивлением узнала, что день его памяти празднуется церковью как раз в день моего рождения (по новому стилю), что не бывает случайным, как и всё, происходящее с нами.
Каково же было моё удивление, когда я узнала, что отец Симон в жизни был очень близок с отцом Гавриилом. Они вместе гуляли и подолгу беседовали, иногда вместе молились. Именно отец Гавриил благословил когда-то совсем молодого человека, студента одного из вузов Москвы? на монашеский путь, предсказав ему многие испытания и разочарования в жизни, если юноша не уйдёт из мира. «Без монашества ты не достигнешь спасения», - так прозвучала прозорливая мысль грузинского святого когда-то для юноши. И предостережение было услышано. Вскоре совсем ещё молодой человек принял монашеский постриг.
Отец Симон рассказал о том, какой непростой характер был у юродствующего отца Гавриила, как беспощаден он бывал порой к монахиням монастыря Самтавро, где служил архимандритом. Ведь он безошибочно видел состояние души каждой из монахинь и иногда мог прогнать ту или иную, идущую уже ко причастию, обличив в том, что не примирилась с кем-то внутри себя или осудила кого-то. Сёстры с трепетом относились к отцу Гавриилу при его жизни, хотя каждая из них теперь сказала бы, что старец был ничем иным, как самой настоящей живой ходячей любовью. Все помнят, что иногда на его груди висел небольшой кувшинчик, в котором не было дна и глиняный сосуд зиял своей пустотой и никчёмностью, насквозь продетый верёвочкой. Бывало, что отец Гавриил внимательно разглядывал сквозь кувшин некоторых прихожан, смущая их этим и в то же время словно давая нечто сугубо личное знать подобным говорящим жестом. Порой на его груди красовалась табличка с грузинской вязью, гласящая напрямую о том, что человек без любви — ничто, пустота, дырка... И он почти всё время говорил именно о любви, призвал к любви, умолял о любви тех, о ком особо заботился. Вот его всегдашние высказывания и просьбы к людям:
«Кто научится любить, тот и будет счастлив. Только не думайте, что любовь – это врожденный талант. Любви можно научиться, и мы должны это делать.
Без жертвы ради Господа и ближнего ничего в духовной жизни не получится. Без жертвы не научишься любить.
Бог не приемлет пустых слов. Бог любит дела. Добрые дела – это и есть любовь.
Но особо удивляют меня вот эти его слова:
"Живи так, чтобы не только Бог любил тебя, но и люди – больше этого нечего нет".
Ими Гавриил учит полноте любви, когда это чувство, роднящее нас с Самим Богом, не только должно отдаваться человеком из себя всем вокруг, но и вызывать ответный отклик в душе любого человека, с которым соприкоснёт Бог.
И ещё одна удивительная и поразившая меня деталь открылась в том, что говорил этот святой. Следующая пара предложений взята мной из его завещания, которое он написал для всех духовных чад, которые так именно и идут в тексте, написанным его рукой, — одно за другим. Вот они: «Перед каждым Богом рожденным человеком будьте со смирением, добротою и любовью. Любовь ко всем уношу я с собой – и к православному люду, и ко всякому Богом рожденному человеку».
Каждый из живущих для Гавриила — это Богом рождённый человек. В эти слова стоит особо вдуматься. И ощутить поражающую их правду. Ведь мы привычно мыслим, что рождены родителями, предками. Кто из нас способен так возлюбить вочеловечившегося Христа, чтобы при взгляде на каждого из земных воздавать ему нелицемерным благоговением лишь за то, что именно наш, человеческий образ явила собой Первопричина Всему — Сам Бог. Вот какая это была любовь в лице юродствующего архимандрита женского монастыря Самтавро!
«Мама Габриэли» — так нежно называют его грузины. И не иссякает людская цепочка, живые ручейки к его раке. Я сама была свидетельницей тому, как молодая семья принесла и положила прямо на оргстекло, покрывающее деревянную крышку гробницы, своего малыша. И паломники довольно долго терпеливо ждали, пока можно будет подойти к святому, приложиться к его мощам и помолиться у нетленного тела о своих нуждах.
Сотни случаев невероятных исцелений по молитвам к Гавриилу уже зафиксированы и описываются в разных журнальных источниках. Но удивителен и тот факт, что в монастыре теперь хранится обычная стеклянная медицинская пробирка с кровью святого, взятaя у него накануне смерти, случившейся от серьёзной болезни 2 ноября ( по старому стилю) 1995 года. Врачи хотели сделать ему операцию. Для этого нужен был анализ крови, который взяли утром. Но монах отошёл ко Господу в тот же вечер, а пробирка с кровью на много лет осталась забытой и хранилась где-то в лаборатории. Найдена она была только когда в помещении стали делать капитальный ремонт. Надпись на пробирке напомнила лаборанту, который работал там много лет, что это та самая кровь, взятая ещё в 1995 году.
И практически через двадцать лет при вскрытии пробирки обнаружилась совершенно свежая, без признаков свёртываемости, высыхания или порчи кровь грузинского святого. Когда её взяли на анализ, чудо подтвердилось. Лаборанты сказали, что кровяные тельца имеют абсолютно неоспоримые параметры свежей, будто только что взятой крови. При вскрытии могилы и перенесении тела внутрь монастыря обнаружилось и нетленное тело мамы Габриэля.
Когда я довольно долго стояла на коленях у деревянной раки святого, из невидимой щели между крышкой и гробницей проникало очень сильное цветочно-медовое благоухание.
Так Господь являет нам признаки жизни через смерть своих угодников, призывая каждого из православных к святости и нетлению.
Прежде чем закончить эту главку книги, мне всё же вновь хотелось бы вернуться к дороге, лежащей из Орска в Оренбург, когда мы с Оксаной в очередной раз возвращались из Иверского монастыря. За два дня и две ночи погода практически не изменилась. Накануне просто хлестал дождь, который вызывал справедливое сетование: летом бы такой! Но к моменту отъезда водоизлияние наконец закончилось, хотя ощущение от погоды всё равно было неприятным. Тучи висели так низко и плотно, что казались нарочито придавленными к земле некой силой. На одном из отрезков трассы, километрах в двадцати от Орска, вдруг за несколько коротких минут мы с Оксаной стали свидетелями весьма странного природного явления, о котором обе рассудили всё же как о неслучайном. И вот почему.
Дорога впереди нерезко, по довольно округлой амплитуде должна была сворачивать направо по движению. Я смотрела просто вперёд перед собой, потому что мой взгляд привлекло некое движение на белом заснеженном поле. Приглядевшись, я заметила, что тучи в этом месте были не серые, как вокруг, а гораздо гуще и темнее, в них сквозил какой-то лиловый оттенок. Странным было и то, что видны стали сразу несколько слоёв. Плотно-серый слой нависал сверху, закрывая всё пространство неба, ниже - только в этом определённом месте, куда я сейчас смотрела — клубились ещё тёмно-сизые лохмотья, а ещё ниже, практически касаясь рваными краями белизны снега, быстро двигались через ровное круглое поле сине-фиолетовые воздушные куски, словно в погоне за кем-то невидимым. Я показала Оксане эти цветовые пласты. Она взглянула на них и произнесла: « Вот так и в жизни бывает: нанесёт откуда-то всякие неурядицы, невзгоды, а то и беды. И прижмут они к земле так, что кажется никогда испытания не кончатся. Если бы не Господь, это выдержать бывает невыносимо трудно».
Всё это, повторяю, произошло на небольшом участке дороги, пока мы совсем не торопливо и плавно двигались к своеобразному большому полукругу, размеченному впереди яркими дорожными столбиками. Происходящее с небом было всё ещё практически перед нами, открываясь всё ближе. И вдруг в какие-то доли секунды нам двоим показалось, что впереди белое поле исчезло, а вместо него перед нами появилось ярко-золотое озеро, с чётко очерченными берегами и горящей на вечернем солнце водой. Мы невольно ахнули обе. Оксана даже слегка притормозила, и мы увидели в сером плотном небе совершенно чёткий круг ярко-голубого неба. Сквозь плотность туч к земле пробился чистый синий колодец идеальной формы. И через него на белую гладь снега мгновенно хлынул сноп солнечного полуденного света. Это всё вместе взятое явило такой необычный и сумасшедший по красоте эффект, что трудно было сразу сообразить, что перед нами — та же самая дорога и что мы медленно движемся по ней, словно в замедленной съёмке, наблюдая мгновенную смену цвета, света и череды кадров, от которых невозможно оторваться.
Длилось это явление, может быть всего-то пару минут. Но говорили мы о нём, совершив поворот, очень долго и восторженно. Пытались словами растолковать природное явление, связав его с тем, что было сказано Оксаной перед появлением золотого озера и потока света. « Как хочешь, но это вовсе не просто так, - согласилась я. - Это практически подтверждение твоим словам. И утешение для тебя. Знак из горнего мира. Ради которого и были раздвинуты плотные тучи, чтобы ты не сомневалась в том, что недавно сказала».
Это озеро золота и света действительно тогда так нужно было Оксане. Но рассказывать о том, какой нелёгкий период наступил в её жизни, я не буду. Каждый из нас проходит свою школу жизни и веры. Но как же мы обе были рады тому, что удалось выбраться в Орск и что декабрьская непогода с плюсовой оттепелью и дождями послужила лишь фоном для событий, ставших поистине очередным Божьим для нас по щедрости подарком.