Однажды, много лет назад, оказалась я «случайно» в одном весьма не случайном месте: на старой колокольне, оставшейся от разрушенного храма Преображения Господня в одном из небольших уральских рабочих городков — городе Орске, где жила довольно долго в своё время.
Когда-то на одинокой горе, высящейся среди старой части города, был богатый купеческий храм, первые деньги на строительство которого, по преданиям, дал сам Иоанн Кронштадтский. А стало быть, тем самым и благословил появление дома, который «домом молитвы наречется». Так и сбылось. И храм стоял, покуда новая безбожная власть после закрытия не решила разобрать его на добротные кирпичи. Часть стройматериала, говорят, пошла на возведение дома культуры, часть — на школу, выросшую прямо под горою. От храма потому не осталось и следа, а вот колокольня почему-то выстояла. Даже в гражданскую войну, когда она служила идеальным наблюдательным пунктом и по ней прицельно били из орудий, лишь едва поцарапаны были боковины. А при попытке разбора уже в мирное время обнаружила она просто невероятное упорство. По какой-то неведомой причине кирпичи из её кладки совершенно не поддавались никакой силе и старанию разъять их. Они не крошились, не отбивались, не трогались с места, держась монолитом за прошлую память. И словно хранили до срока то святое благословение великого угодника божьего, явившегося православному миру незадолго до времён поругания веры.
Приближались лихие девяностые. Время восстановления разорённых святынь ещё не наступило. Они придут чуть позже. Потому окна были наскоро зашиты листами ржавого металла. И колокольня стояла сиротливо на пустой горе, давно лишённая голоса и купола, молча подпираяя небо обезглавленной своей верхней частью. Без кровли, перекрытий ярусов, без паперти и боковых пристроек.
Я проникла внутрь колокольни сквозь отодранную кем-то сбоку обшивку окна. Мои спутники помогли: подсадили и придержали край железного листа. Уж очень захотелось мне подняться высоко и посмотреть на город сверху, практически с птичьего полёта. Тем более, я слышала, что вид оттуда открывается просто фантастический: можно оглядеть окрестности в радиусе нескольких километров. Поэтому гора издавна идеально была годна к сторожевому делу. Неудивительно, что в восемнадцатом веке она стала крепостью - «малой цитаделью», а ещё пожарной вышкой. Именно у её подножия, вполне вероятно, прогуливался ссыльный кобзарь Тарас Шевченко, тоскуя по своей райской Малороссии, вдыхая непривычный ему сухой и жаркий степной запах. А зимой обжигал слабые лёгкие жестокими морозами.
Когда эти земли были ещё дики и необжиты, кочевники-кайсаки считали гору самым священным местом в округе, собирались у подножья и взывали к своему Богу, именуя её «Намаз-тау», то есть «место молитвы». Гора поистине уникальна ещё и потому, что сердцевина её — сплошь ясписовая, то есть яшмовая. В основном это сургучная яшма, тёмно бордовая, но есть внутри и пестроцветные пласты, и зелёные, что выяснилось позже. Когда восстанавливали храм, в той же колокольне наткнулись на поземные ходы вдоль фундамента. Плеснули из ведра водой на стены и застыли в изумлении от красоты яшмовых разводов. Вот оно, богатство!Смотреть бы да любоваться, однако, как всё истинно прекрасное, оно не лежит на поверхности, не бросается в глаза, не требует громкого восхищения, а прячется где-то под спудом, словно говорит тем самым, что суть красоты можно взять глазом не мимолётно, с видимой лишь поверхности. А ещё, что порой нужно спуститься в невидимую глубину, чтобы оценить и понять подлинную красоту, узнать её истинные суть и цену.
Но всего этого я тогда не знала. Поднявшись по серпантинной каменной лестнице на площадку, откуда в былые времена разными по глубине и силе голосами пели призывно медные колокола, захлебнулась от ветра, принявшегося гнать меня и толкать упругими волнами, трепать волосы, теребить платье. Меня это не смущало ничуть. В немом восхищении от высоты я медленно шла по кругу, воочию убеждаясь в том, что лучшего места для обзора близи и дали воистину не существует.
Близь лежала передо мной внизу строго геометрическими скатами и плоскостями разноцветных крыш частного сектора. Видна была и темная кирпичная кладка школы, той самой, перестроенной из растасканного по кирпичику храма, к тому моменту ставшая, случайно ли, школой для детей с задержкой умственного развития? И тот самый дом культуры, который оказался теперь никому не нужным и стоял неухоженным и забытым, глядя выщербленным фасадом прямо перед собой, где тут же и весьма неуклюже высился на редкость неудачный памятник Ленину, выкрашенный в ярко-жёлтый, какой-то нарочито серный инфернальный цвет. Перекладиной с одного берега на другой лежал мост, по которому муравьями бежали машины, а по ниточкам-рельсам ползли неспешными гусеницами красные работяги-трамвайчики.
Даль открыла мне сразу оба города: старый и новый, где особо бросались в глаза сигары промышленных труб, заводские какие-то замысловатые нагромождения, а ещё организованно серели безликие прямоугольники хрущёвок, образующие лучи улиц. Среди них горделиво сквозили своими монументальными фасадами «сталинки». Отсюда можно было увидеть и дымящие в далеком мареве трубы соседнего промышленного города. Ровными пластами нарезанные садовые участки со спичечными коробками дачных домиков разбросались по всем сторонам. Зеленой змейкой прибрежных деревьев угадывался Урал, местами становясь видимым сквозь расступившиеся осины и тополя.
Конечно, захватило дух! Сердце колотилось в восторге ощущения высоты, а ещё оттого, что я решилась на такую возможность, не смутясь подъёмом в одиночку. Но вряд ли я тогда могла понять, откуда к этому восторгу прибавилось ещё одно странное чувство. Там, наверху, было так хорошо моей душе, будто она оказалась в том месте, где её давно ждали. Я была совершенно одна, и в то же время имеено это одиночество открылось как тайное для меня самой вожделение самих глубин моего естества. Не оформленное ещё ни в мысли, ни в желания, а коснувшееся меня из какой-то неведомой для меня живоносной теплоты и непознанной в полной мере Любви. Находясь на высоте, я подняла голову в иную высоту, высоту мысленную, рванувшуюся в ответ на испытанное внутри себя неизведанное состояние и произнсла несколько фраз, адресованных Богу. Да, именно Ему. Ведь сердце уже не могло молчать. Думаю, эти слова и стали моей самой первой в жизни сердечной молитвой, которая способна подняться сквозь поднебесье к самому Творцу. Ручаюсь за то, что помню слова свои практически точно, потому что осознание произошедшего в тот момент растянулось для меня во времени на многие годы, прошло со мной сквозь все события и перепетии на пути к Нему.
«Господи! Как хорошо! Никогда не ощущала подобной радости! Как бы хотелось остаться здесь! Именно здесь. Жить здесь, на этой горе, чтобы всегда чувствовать то, что чувствую теперь. Чтобы не терять теплоты. Жаль, что этого никогда не может быть. Потому что... не может. И ничего не случится такого, чтобы я вдруг хоть как-то, хоть какими-то судьбами могла оказаться тут».
Нужно было спускаться вниз. Меня ждали, взмахивали снизу руками, что-то выкрикивали. С сожалением я спустилась вниз и через тот же лаз выбралась наружу, где меня с готовностью подхватили, стали спрашивать о впечатлениях, сказать о которых всю правду тогда не имело смысла: у меня бы не хватило слов. А ещё появилось убеждение, что этого делать вовсе не нужно. Словно всё, пришедшее там, на высоте, ждало лишь меня, предназначено было мне и должно оставаться некой прекрасной тайной, которую нужно было ещё поносить во внутреннем безмолвии.
Не стану томить читателя, скажу сразу, что ровно через два года полная невероятность возможности исполнения моей просьбы стала абсолютной реальностью. И события сложились именно так, что на целых двенадцать лет я перебралась в крошечный домик, стоящий практически у вершины горы, а если точнее — в каких-нибудь ста шагах от того самого бокового окна колокольни, через проникновение в которое начался непостижимым образом мой путь к вере, к Богу, к храму. Когда я попала в это старенькое и неблагоустроенное жилище, оба окна которого смотрели прямо на ту самую кирпичную кладку с тем самым проёмом окна, наглухо забитым тем же самым железом, мне впервые стало ясно, что всеми событиями, происходящими со мной и вокруг меня, готов управлять Тот, для кого нет ничего невозможного, если я твёрдо выберу в дальнейшей жизни одну осознанную возможность: верить. Верить не в Него, а Ему. Верить настолько, чтобы пропускать сквозь Него каждое движение сердца и доверять тому, что промыслительные Его пути надо в любом случае принимать как благую милость. Ибо Он не просто знает путь земной жизни от первого моего вздоха до последнего, но стремится предлагать такие события, которыми путь этот не пролёг бы мимо главного — обретения Истины. И хотя порой этот путь — путь скорбей, но тем дороже должно быть для каждого человека осознание собственного произволения, собственной свободы выбора между Богом и безбожием, между бездумностью и осознанностью поступков, между тьмою греха и светом чистоты.
За эти годы жизни вблизи разрушенного храма Господь предложил мне возможность увидеть то, как на святую гору пришли молодые, полные благих помыслов люди, как началось сначала восстановление поруганной и молчащей колокольни, а потом начал подниматься рядом с ней Преображенский храм. Как пустующее и заросшее бурьяном самое высокое, исторически и духовно значимое место оживало, начинало дышать новой жизнью. При мне с колокольни вновь зазвучал первый благовест и стал сопровождать ежеутренне и ежевечерне мою жизнь призывным гласом. При мне произошло чудесное преображение так называемой горы Преображенской. Да и моим преображением я тоже обязана этому месту: здесь я встретила своего первого в жизни священника с такой силой веры, которая до сих пор вызывает во мне тихий восторг и чувство глубокой благодарности Богу за такого первого пастыря. Здесь я приняла крещение сама и чуть позже окрестила двух своих детей. И здесь впервые вошла я под своды нового храма, стала прихожанкой, ощутила тепло и силу соборной молитвы. Моя первая в жизни исповедь дорогому батюшке, отцу Олегу Топорову, тоже была подарена мне именно этим местом. И первая частица плоти Христовой, и глоток пречистой крови Христовой были приняты мной тоже здесь. Отсюда начались паломнические поездки и вся сокровенная церковная жизнь.
А ведь я просила гораздо меньше...
