В моем личном словаре понятий есть такое смысловое сочетание как «знаковые люди». Это те, кто способен войти в жизнь и остаться там навсегда по причине того, что после встречи с ними многое внутри кардинально меняется. И ты уже становишься иным в плане наполненности. А качество и глубина размышлений, что собственно и формирует душу, начинают расширять внутренние границы вместимости, коим нет предела. Ведь появляется повод к осмыслению чужого опыта и принятие его в качестве собственного. Особенно если вспомнить, что готовность к восприятию была главной жадностью моего детства.
Мне было, вероятно, лет одиннадцать, когда я начала ходить уже не в школьную, а во взрослую библиотеку, находящуюся в соседнем доме. Библиотека была крошечной. Состояла из одной комнатки, плотно уставленной деревянными широкими стеллажами до потолка. Прямо у входа, сбоку от двери, стоял стол. За ним сидела маленькая хрупкая женщина в очках с приятным курносым личиком, покрытым россыпью веснушек. Звали её Вера Викторовна. И мы вскоре странным образом стали весьма разновозрастными подругами. Вероятно, она была одинока, потому как всё говорило об этом: и то, что никогда ничего не звучало о её семье, и то, что довольно часто я видела свет от настольной лампы в окнах библиотеки уже в нерабочее сумеречное время. Она оставалась там, сама вытирала пыль с полок, мыла ею же выкрашенные полы, потом грела чайник на круглой плитке, в лабиринтном брюхе которой змеёй грелась в собственном жару скрученная спираль. Смотреть на раскалённую ленту было очень притягательно, особенно в зимние метельные вечера, когда я намеренно приходила к закрытию, чтобы нам никто не мешал пить из цветных разномастных чашек чай с богородской травкой, молоком и кусочками желтоватого твердого сахара, расколотого старыми стальными щипцами. Мимо низкого окна часто мелькали прохожие, спеша домой, закутавшись в воротники от ветра или мороза, скрипя подошвами и каблучками по снегу, а мы никуда не спешили. Беседовали. Вернее, я слушала, а Вера Викторовна говорила и говорила, слегка наклонив голову и вглядываясь в память, словно сквозь пол, как в движущуюся и невидимую мне реку. К её воде я не могла подойти сама. И лишь слушая её, заглядывала в завораживающую глубину иной жизни.
Вера Викторовна рассказывала о послевоенном детстве, о маме и бабушке, простых по-деревенски и мудрых, как библейские праведники. А ещё о дворовых друзьях и первой любви — отчаянном в своей смелости подростке Витьке, утонувшем в еще не прогретой майской воде Урала в четырнадцать лет. Он поспорил с мальчишками, что переплывёт реку, когда ещё никто и не помышлял о купании.
Теперь мне кажется, что Веравика, как я для краткости её называла, была тихой, незаметной, но тонкой и светлой внутри себя натурой. Она походила на неброский редкий цветочек, который, чтобы найти, нужно напряженно вглядываться в разнотравье. Она будто пыталась спрятаться в маленькой библиотеке от большого мира, в котором ей почему-то было не совсем уютно. А вот здесь, среди сотен книг, в каждой из которых жили герои своими неповторимыми жизнями, ей было привычнее. Стоило взять с полки любую из них, открыть, и молчащая доселе стопка сшитых бездушных листков с причудливыми штрихами мириад букв, нанесённых типографской краской, начинала говорить живым уникальным языком. Как человек, неспешно и доверительно открывающий кому-то свой внутренний мир, череду событий. И, о странное чудо превращения! Тот, кто смотрел на чёрных буквенных муравьишек, вдруг тоже начинаел проживать этот внутренний чужой мир и чужие события как собственные.
Мне нравилось смотреть на Веравику. Она никогда никуда не спешила, каждое движение её было осмысленным и потому особо красивым. Я не сводила глаз с её жестов: вот она медленно и грациозно поворачивает голову, вот неспешными взмахами обеих ладоней убирает пряди волос от лица, поправляет очки на переносице. Я получала ощутимое физическое удовольствие, видя, как бесшумно и плавно ходит она, будто в замедленном кино, тянется к книгам на полках. И всё делает так тихо, практически беззвучно: без стука отодвигает стул от стола, бесшумно ставит чашку с чаем на блюдце. Казалось, что она боится спугнуть свой ход времени, в котором живет. Одна. А всё вокруг неё движется с иной скоростью, но её ничуть не заботит несовпадение в ритмах. Она точно пересекала собой посекундный лёт этого самого времени, притормаживая его. И время действительно сгущалось и зависало под высоким потолком библиотеки, накрывая нас куполом иного измерения.
До сих пор для меня остаётся загадкой, почему она говорила со мной? Ждала меня, тепло вспыхивая глазами, будто я была способна стать для неё кем-то родственно близким. И, может быть, именно тогда я обрела своё теперешнее умение слушать довольно долгие монологи, не перебивая говорящего? И проживать собой эпизоды других жизней, как свои? И ощущать человека по его эмоциям?
Однажды она, как-то особо взглянув на меня, сказала, с волнительным любопытством ожидая моей реакции: «А ты знаешь, я была на том свете...» Он продолжала смотреть на меня с легким напряжением. «Там, где живут мёртвые?» — спросила я, практически не удивившись. Видимо, именно эти слова окончательно разметали между нами последние развалины недоверия. Вера Викторовна внимательно вошла в мои зрачки сквозь стекла своих очков. «Я расскажу тебе. Запомни то, что услышишь. Всю жизнь не могу забыть об увиденном. Но ты никому не говори, иначе тебя не будут пускать сюда. Договорились? А ты знаешь, во мне нет и тени сомнения, будто всё это существует где-то там, высоко. И именно так, как я видела в моём самом долгом сне. Тогда мне было двенадцать».
Договор остался в силе. Я впервые рассказываю об этом спустя сорок с лишним лет.
С детства у неё временами был столь крепкий сон, что мать не могла разбудить её в течение почти всего следующего дня. Сначала беспокоилась, потом привыкла. В деревне под Ивановом, где они жили сначала, врачей не было, а бабка-знахарка сказала, что это сонная болезнь. «Не трогай её. Пусть спит. Всё равно не добудишься, пока сама из сна не вернётся. Она летает. Далеко».Так и бывало. Нечасто, но несколько раз в году её сон регулярно продолжался иногда и более суток, хотя она не помнила об этом. Что её вновь не могли добудиться, рассказывала мама.
Однажды зимой она заснула на целых трое суток. Два дня мать ещё без особого волнения смотрела на побледневшее личико, подходила зачем-то поправлять неподвижное одеяло. Прислушивалась к полной тишине, потому что дыхание было таким глубоким, что девочка казалась бездыханной. На третий день мать затревожилась. Она начала будить её, трясла за плечи, пыталась открыть глаза, но тщетно. Тело повисало на руках, будто мёртвое. Черты лица заострились. Мать приставила к ноздрям зеркальце, долго держала, пытаясь поймать признаки дыхания. На серебряном стекле выступило несколько мельчайших капель почти невидимого пара. Можно было не сомневаться, что девочка жива. Но никогда доселе она не спала так долго и отстранённо от этого мира.
Проснулась она сама. И радостно прошептала слабыми губами: «Успела». Когда она потом рассказала о том, что с ней было в эти три дня, мать с сокрушением взмолилась: «Никогда. Никому. Этого нельзя говорить. Особенно в школе. И потом. Иначе тебя будут звать тронутой. Молчи».
Вера Викторовна весь вечер рассказывала мне о том, как ходила на небеса. Уставшая от ношения в себе тайны, она неспешно говорила о своём потустороннем путешествии, припоминая запахи, звуки, ощущения, пытаясь передать цветовую точность. Я тоже навсегда всё запомнила, потому что среди давно прочитанных книжных сказок эта невероятная быль стала для меня знаковым событием. А взрослая подруга — первым знаковым человеком.
Позже я перебирала в памяти эпизоды и пыталась словно вместо неё пройтись по тем местам, где гуляла во сне Веравика. А случилось с ней там вот что...
Она пошла догонять жеребёнка, который убегал в поле за околицей. Он семенил далеко впереди и будто звал её за собой, оглядываясь, не не подпуская. За деревней, потеряв его из виду, она вдруг увидела деревянный фургон, одиноко стоящий под небом. На фургоне крупными буквами виднелась надпись «Хлеб», а прямо над ним, в вышине среди красивых облаков, сквозь которые прямыми лучами падал свет, похожий на солнечный, но вовсе не слепящий, а какой-то нежно-золотистый, из круглого облачного колодца свисала верёвочная лестница. Ей захотелось взобраться на крышу фургона и, поднявшись по лестнице, заглянуть туда, в светящееся круглое окошко. Задуманное не оказалось сложным. Всё получалось ловко и быстро. Совсем не было страха или сомнений. Она должна была хотя бы просунуть голову в светящийся круг и заглянуть за его границы.
Там, за облаками, она увидела ярко-зелёный луг и того самого рыжего жеребёнка, которого искала. И тут же оказалась рядом с ним. Захотелось сорвать травки и прикормить его, но трава не рвалась, она шелком скользила по ладони и оставалась нетронутой. И вдруг появились люди. Их было много. И все — в белых длинных рубахах с красивыми широкими поясами, расшитыми яркими сверкающими камушками. Здесь же, прямо на траве, стоял длинный стол из свежих, до зеркального блеска отполированных досок. Такими же свежими и чистыми были скамьи у стола. На столе стояли деревянные чашки с пшённой кашей и лежали деревянные светлые ложки. Люди молча стояли в сторонке и смотрели на стол. Когда она взглянула повнимательнее, то заметила, что среди наполненных чашек есть совершенно пустые, а в некоторых каши было — лишь совсем на донышке. Каждый будто смотрел лишь на свою чашку и испытывал при этом разные чувства: от радости до сокрушения, если тарелка оказывалась почему-то совсем пустой. Потом Вера Викторовна пояснила мне, что это были недавно умершие люди, которых поминали на земле в девять и сорок дней. Ей же самой никто об этом не сказал там, на поляне, но она была убеждена: так и есть, всё было понятно, будто готовый ответ на то, что она видела, уже находился в ней самой и спрашивать было не нужно.
Рассказала она о том, что, идя по невероятно красивой поляне с цветами, меняющими цвет и аромат, она слышала ещё и музыку, которой они звучали. У каждого цветка мелодия была своя. А ещё там громко пели ярчайшие птицы, перелетая с цветущих деревьев на деревья с плодами. И что звуки не сливались, а каждый из них слышался отдельно и воспринимался одновременно. Она часто повторяла, что словами трудно объяснить всё ею увиденное. Но я просила, чтобы она припоминала как можно подробнее.
А потом она увидела двоюродную сестру, умершую в юности от сердечной болезни. Они даже обнялись, и Вера спросила у неё: «Так ты живая?». Сестра засмеялась и ответила: «Если живая ты, жива и я. Но сюда ты придёшь позже. Возвращайся. Не ходи дальше».
К ней стали подходить незнакомые и знакомые люди. Но незнакомые, стоило взглянуть на них, словно отвечали ей без слов, кто они такие. И казалось, что она действительно хорошо знает и прадеда, которого никогда не видела и тётку, жившую до смерти на Украине, о которой только слышала от матери, сестру бабушки, давно умершую от родов. Кого-то она с радостным изумлением узнавала сама: соседей, односельчан.
И вдруг её окликнул голос Витьки. Она хорошо помнила характерную хрипотцу, которая стала пробиваться у него к концу той самой последней весны. Она повернула голову и действительно увидела его. Радость в Витькиных глазах была такой лучезарной, яркой и тёплой, что она ощутила её полноту. Восприняла её всю. Была окутана, словно облаком, этой радостью, и в то же время радость плескалась и в ней самой. Причём она осознавала, что это именно его радость, его глубина переживаний встречи. Она тоже обрадовалась. Но свою радость ощутила сначала отдельно, неслиянно с его радостью. И вдруг произошло невероятное, то, чего никогда бы не могло случиться там внизу, на земле. Две радости, как два русла рек, смешались слились воедино и удвоили силу. Они стояли друг против друга и молчали, как если бы некоторое время молчали на земле люди, встретившиеся после окончательной разлуки, которая развела, разделила несоединимо, и оба понимали при этом, что не могло случиться, произойти подобной встречи в их реальности. Но всё же... случилась. Каким-то волшебством, каким-то могущественным вмешательством. И лучше не понимать как, а просто принимать и отвечать на чудо внутренним светом благодарности, которую обязательно заметит Тот, кто совершил чудо встречи, но хочет остаться невидимым.
Они и говорили сначала, не говоря, а только слыша друг друга. Голос был везде: внутри и вокруг них, будто бы всюду. Но этот диалог передавать бессмысленно. Он имел смысл только для них. Вера Викторовна тоже не сказала мне о том, что именно тогда звучало. Она вздохнула, вспоминая, видимо, что-то особо значимое для неё и вдруг слегка нахмурила брови: «Он стал просить меня остаться. Говорил, что ждал, что знает обо мне. Знает, как я живу. Даже про мою сломанную недавно руку. Это я в школе упала на физкультуре. А потом сказал, что этот мой долгий сон — последний. И такого со мной больше не будет, потому он хочет удержать меня сейчас, чтобы мы были вместе. Всегда». Я не выдержала и спросила с волнением: «И Вы не захотели?» Она приподняла плечи, словно сама удивляясь ответу: «Он взял меня за руку. Очень крепко. И я поняла, что он меня не отпустит. Но, ощутив силу его пальцев на своем запястье, я почувствовала в то же время, что моя рука свободна. И я могу идти. Что он не удержит меня, если я сама не дам согласие навсегда остаться здесь».
Дальше Вера Викторовна говорила с трудом, пыталась точнее подбирать слова и как будто оправдывалась передо мною, хотя мне показалось, что нечто подобное она сказала тогда и Виктору. Сказала, что там невероятно чудесно, что ей хотелось рассмотреть всё, что было вокруг, но какое-то легкое беспокойство вдруг стало мешать ей слушать его. Она сосредоточилась и припомнила деревню, школу, болезненную маму и старенькую бабушку. Почему-то захотелось вернуться домой. Что-то оставленное там стало мешать полной радости ощущений, томить. Да, она хочет вернуться. Она не готова остаться здесь теперь, несмотря на просьбу и желание Витьки. Стало ясно: надо идти. И она, покачав отрицательно головой, сделала шаг в сторону. Он вновь потянулся к ней руками. И тогда она побежала. Двигаться было легко, она не чувствовала сопротивление воздуха, словно летела, перебирая ногами в воздухе, но не отрываясь от травы, которая вдруг показалась ей живой. Живой каждой своей зеленой стрелкой под босыми ногами. Но раздумывать или реагировать на это она не могла: надо было спешить, и она бежала, бежала по бескрайнему лугу, боясь оглянуться.
Вдруг впереди появилась женщина. Та неторопливо шла навстречу в длинной голубой мантии, которая невероятно светилась какими-то радужными брызгами. Женщина была грустна и непередаваемо красива. Но девочка поняла, что она обладает властью решить её судьбу. И вдруг откуда-то пришло убеждение, что это сама Богородица. Ведь у бабушки было несколько иконок, висящих в углу возле сундука, на котором она спала. Вера никогда не видела, как бабушка молилась, но если что-то вдруг у неё не получалось, как надо, или удивляло сильно, было непонятным, она всегда быстро крестилась и восклицала: «Матерь Божия! Царица Небесная! Пресвятая Богородица!» И тут вдруг стало понятно, что это именно она — Царица небесная и никто иной. Бросилась к ней: «Богородица, отпусти домой!». Матерь Божия улыбнулась: «Я тебя не удерживаю. Иди. Ты здесь не в срок. Он просит за тебя, всё время просит». И она указала рукой куда-то Вере за спину. Можно было не оглядываться. Где-то там был Витька, она всё время ощущала его присутствие, но всё неодолимее её влекло домой. Богородица вдруг указала в сторону: «Там лестница. Видишь своего жеребёнка? Беги. Ты должна успеть».
Вера Викторовна со вздохом посетовала: «Я даже не поблагодарила её. Бросилась к жеребёнку, ждущему меня вдалеке».
Бежала с радостью, хотя всё время понимала, что Виктор, хоть и не гонится за ней, но всё время рядом, стоит лишь оглянуться. И она не оглядывалась. И только увидев под ногами неширокое отверстие у ног жеребёнка, она скользнула в него голыми стопочками, присев на самом краю, нащупала пальцами деревянную перекладину верёвочной лестницы и наконец оглянулась. Витька стоял совсем рядом, как она ни старалась убежать от него. Но он уже не просил её ни о чём. Он улыбался грустно и кивал головой, соглашаясь с неизбежным. Просто смотрел и прощался с ней глазами, яркими, как ткань ризы Богородицы. И особо врезалась в память деталь, которую она потом почему-то вспоминала чаще всего в их встрече: то, как он в волнении комкал ладонями края рубахи по бокам. И то, какой ослепительной белизны была эта рубаха, подпоясанная верёвочным поясом, как у деревенского пастушка. Этот пояс был свит из таких же скрученных нитей, как та верёвочная основа лестницы, поднявшая её на небо.
«Знаешь, — сказала Вера Викторовна в конце своего рассказа, — с того дня, как я проснулась после путешествия туда, больше никогда не было у меня того болезненного сна, похожего на глубокий обморок. Я думаю, это Виктор. Он перестал звать и ждать меня. Понял, что я не хочу, не готова ещё оставить этот мир и уйти туда, чтобы быть рядом. Хотя ничего хорошего не ждало меня дальше в моей жизни. Вдруг внезапно умерла мама. Бабушка не смирилась с потерей. И осталась я одна. Совсем без родных. Потом — детдом. А потом и вовсе грустная история. Тебе она ни к чему. Вот книги — это единственные мои спасение и радость. Они моя семья, родные и близкие.» Плавным движением, как танцующая царевна из сказки, из-под взмаха ладоней которой являлись всякие чудеса, она обвела рукой комнату со стеллажами.
Как же я долго потом думала об этом! «Просматривала» всё снова и снова. С удивлением припоминала другую врезавшуюся в память деталь сна Веры Викторовны. Эту верёвочную лестницу, которая связывала здешний её мир с миром заоблачным. И что тот поясок Виктора вовсе не случайно был свит из тех же верёвочных нитей. Это было похоже на неброскую символическую связь между двумя мирами и реальностями, где люди памятью своей и преданностью способны к соединению невидимых параллелей, которые по земным законам считаются непересекаемыми. А по небесным — соприкасаются друг с другом такой же невидимой силой по одному незыблемому Божьему закону. Закону любви, которая прощает, надеется и никуда не исчезает.
File Attachment:
File Name:
File Size: 0 KB
