ТЕМА: Вопрос Стихи

Откровенно говоря, я крайне негативно отношусь к родноверам и их опусам. Истоки неопаганизма довольно прозрачны - это и идеологический отдел Сусслова в ЦК КПСС с задачей для академика Рыбакова возродить язычество, и конкретные финансовые вливания ЦРУ в новообразованные общины и явный и затяжной кризис синодальной версии безблагодатного православия в лице иерархов и простых батьков- обрядоверов.

Но никуда не уйти от того факта, что происходит подъём русского национального самосознания, хоть и в уродливых формах. "Небо славян" как пример. Забойная вещь. Но вот мне попалось интересное стихо и я обратил внимание на автора. В мозгах мешанина та ещё, но человек ищет, пытается выстроить свою версию мироздания, и это вызывает чувство уважения за такую творческую неуспокоенность, хоть и путаник, конечно.
viktor.rusakov.su

Не помню, куда надо, в какой отдел поместить сей материал, ну пусть в стихах побудет, хотя речь идёт об истории иафетитов.

Иафетиты-арии предки русоариев

Протоарии образовали на юго-востоке Сибири и на Южном Урале курганную культуру и в IV-III-м тыс. до х. э. заселили обширные территории степной зоны. Именно степь дала арийцам историческое преимущество в освоении скотоводства – приручение лошади и, вероятно, коровы.
Западными соседями ариев были трипольцы, которые в III тысячелетии занимали Трансильванию, Прикарпатье, Молдавию и Правобережную Украину. Их образ жизни был оседлым и, соответственно, сильно дифференцировал один племенной союз от другого. Арии, привыкшие к скотоводческим миграциям, были более однородны и организованы, а также лучше подготовлены к войне. Трипольцы не могли им долго сопротивляться и покорились, образовав плацдарм для арийской экспансии дальше на запад. Судя по генетическим данным, арийцы приобрели заметные преимущества по части продолжения рода, образовав высшие сословия (как и в Индии), но не истребили коренное население, которое составляло численное большинство и подпитывалось неинтенсивной, но постоянной ближневосточной миграцией.
Конец III тыс. до х.э. отмечен изобретением боевых колесниц, обеспечивших завоевательный напор арьев. Они стали передовым отрядом ямной культуры – завоевателями, проникшими на север Индии, в Иран, Междуречье, Северный Китай, а по степной зоне образовали ряд миграционных волн, постепенно заполнивших всю Европу. Этим волнам Европа обязана образованием греческих, фракийских, германских, армянских и славянских племен.
В дальнейшем арии совместно с мигрантами родственной им балканской расы оттесняли кавказоидов дальше на запад. Но позднее они сами, исчерпав миграционный потенциал, были оттеснены к северу Европы (о чем говорит распространенность одного из гаплотипов Y-хромосомы, чаще встречающаяся на территории Польши, Венгрии и на севере Украины, и новый вариант Y-хромосомы с возрастом 4 тыс. лет.). Собственно, тем самым был предопределен арийский генотип славянского населения, составленного из ослабленных потоков арийской миграции.
Осевой для миграционного потока ариев расовый тип преобразовался в нордический, но потерял исконные расовые черты в борьбе с автохтонами. Напротив, славяне сохранили исконный тип, но не прославили себя продвижением в Западную Европу и убереглись от мощного давления кавказоидов с юга и запада.
Арии имели невероятную миграционную мощь, которую не остановили даже горные хребты Памира. Кочевники на своих колесницах въехали в мир южных земледельческих цивилизаций. Северяне укоренялись по соседству с южными европеоидами.
Хеттское царство было создано северянами-завоевателями, впервые освоившими железо и изготовление оружия из него.
Хетты в XVIII в. до н.э. занимают все Анатолийское плато, в XVI захватывают Вавилон, а в XIII в. в «битве тысячи колесниц» громят в Сирии египетское войско. Только в XII в. хетты погибнут под ударами новой волны переселенцев с севера.
XVII-XVI вв. (или несколько ранним периодом) датируется образование «страны городов» в сердце арийской прародины, отмеченный сегодня многообещающими раскопками комплекса Аркаим (Южный Урал, Челябинская область). Недолго просуществовавшее протогосударство арьев образовано двумя десятками укрепленных городов и множеством неукрепленных поселений на площади 400 на 150 км. Антропологический тип населения – европеоидный, жертвенные животные – лошадь, мелкий и крупный рогатый скот, трупоположения в захоронениях – на боку в слабо- и среднескорченной позе.
В тот же период на Балканах появляются будущие насельники Пелопоннеса, огибавшие Черное Море с западного берега.
Вслед за ахейцами в XII веке до н.э. сюда же направляется миграционная волна дорийцев, создавших на останках микенской цивилизации множество городов. Тогда же в центральной Европе образуется невероятно устойчивая лужицкая культура, просуществовавшая без малого тысячелетие.
Наступление арийцев продолжалось и в Закавказье, и Переднюю Азию. В VII в до н.э. белокурые киммерийцы, пришедшие из северокавказских территорий, на своих колесницах разгромили мощные государства Урарту и Ассирию, разграбили Фригию, Вифинию, Лидию. В наступлении на Ассирию киммерийцам помогали их близкие родственники мидийцы, пришедшие на Иранское нагорье из Средней Азии.
Полному разорению очага древних цивилизаций помешали скифы – представители следующей миграционной волны арийцев, которая накатывалась через степные просторы из глубин Евразии. Скифы ударили в спину киммерийцам. Согласно полулегендарной истории, пересказанной Геродотом, скифы разбили киммерийцев где-то в районе Днестра, после чего киммерийцы растворились в северных лесах. Причем разгрому подверглось войско царей, а народ вовсе не собирался биться со скифами насмерть – вероятно, понимая свое родство с ними и узнавая близкий расовый тип. Внезапно ослабевшие скифы несколькими столетиями спустя были замещены сарматами, имеющими уже значительную монголоидную примесь, и разнородным «готским» населением, составленным отчасти из возвратной волны мигрантов-германцев.
ШНУРОВАЯ КУЛЬТУРА
Шнуровики распространились от Волги до Рейна и от Финляндии до среднего течения Днепра, образовав в том числе и фатьяновскую культуру. Их объединяла любовь к отпечаткам шнура на керамике и тщательно отполированным каменным топорам. Шнуровики предпочитали захватывать прежние поселения и размещать на пепелищах собственные общины. При этом климатические условия были неблагоприятны для длительного выпаса скота и земледелия.
Шнуровики предпочитали часто кочевать на повозках, запряженных волами. Ритуал захоронений указывает на родство шнуровиков с днепро-донецкой культурой, у которой был позаимствован порядок захоронений, включая использование охры, а также захоронение черепов отдельно от скелета.
ЯМНАЯ КУЛЬТУРА
Ямники, будучи южными соседями шнуровиков, распространились от Южного Урала до северного Причерноморья (в поздний период – до Дуная) и восприняли многое из образа жизни среднестоговцев и днепродонцов. Если у среднестоговцев был воспринят кочевой образ жизни и приручение лошади, то у днепродонцов – антропологический тип.
От более ранней майкопской культуры ямники унаследовали курганный тип захоронений, которые приобрели индивидуальный характер. Покойников размещали в яме, прикрытой настилом из жердей. Захороненного размещали на спине с согнутыми коленями и присыпали охрой. Ямники в некоторой части унаследовали широколикость своих предшественников, передав ее также грекам, отличным от окружающего населения также некоторой широколикостью.

Продолжение темы иафетитов.

ТРИПОЛЬСКАЯ КУЛЬТУРА
К концу III тыс. до х.э. трипольцы, стиснутые двумя новыми цивилизациями и ослабленные засухами, откатываются на Дунай, а затем уходят частью на Урал, частью в Средиземноморье а на их место приходят степняки. На островах Эгейского моря и побережье последние трипольцы образуют минойскую цивилизацию, которая трагически исчезает в результате мощного извержения вулкана на острове Санторин.
В целом на севере Европы имелись остатки так и не развившейся культуры собирателей раковин, в основном прибрежная культура коллективных могил-мегалитов и культура раздельных каменных могил с курганами. Последняя отличалась особым инвентарем (ладьевидные топоры и шнуровая керамика) и имела явно материковую дислокацию.
Южный Урал и юг Западной Сибири – одно из наиболее вероятных мест зарождения раннеарийских миграций. Их направление определялось своеобразным миграционным коридором между Карпатами и побережьем Балтийского моря – по маршруту в поймах рек Днепр, Припять, Буг. В этом коридоре основной поток мигрантов направлялся через леса к побережью, меньшая часть разворачивается на Балканы и упирается в дельту Дуная. Незначительная часть по Дунаю шла дальше проникала за Альпы или, приобретая навыки выживания в лесах, по берегу Балтийского моря отправлялась в Западную Европу.
Роды «шнуровиков» занимали огромные пространства от Волги до Рейна и от Балтики до Альп. Их роды имели свои характерные особенности, местные, и потому их различали на: 1) среднеднепровскую, фатьяновскую, балановскую и ряд родственных им культур на землях России (в т. ч. и Украины); 2) культуру ладьевидных топоров Скандинавии-Прибалтики; 3) культуру одиночных погребений в Южной Скандинавии (Дания), Север, Восток, Центр Европы; 4) культуру шнуровой керамики Юго-Восточной Прибалтики; 5) культуру Злота на землях Польши, ржуцевскую или висло-неманскую; 6) саксо-тюрингскую культуру и некоторые родственные ей; 7) одерскую культуру; 8) культуру Рейнских кубков.
Для всех этих культур были характерны курганные (реже плоские) могильники со шлифованными каменными топориками в княжеских и дружинных захоронениях, а также керамикой, на которой орнамент делался с помощью приложения шнуров-веревочек к сырой глине. Интересны найденные спирали (характерно для русов) с янтарем. Жили «шнуровики» разных областей кто в круглых домах, кто в квадратных, кто в длинных, кто в полуземлянках (посрамляя «классификаторов», что по типу дома определяют национальную принадлежность). И те и другие использовали традиции суперэтноса, которые к 3 тысячелетию до н. э. вобрали в себя все типы жилищ. Одни роды «шнуровиков» были тесно связаны с русами культуры «шаровидных амфор», другие — с культурой «воронковидных кубков», третьи — с русами-мегалитниками…
Но что особо интересно, носители «боевых топоров» и «шнуровой керамики» практически вообще никуда не двигались — они были оседлыми (не полуоседлыми, а именно оседлыми) скотоводами и в меньшей степени земледельцами. Они никого не завоевывали. Им хватало своих дел и своих забот. Перемещались на новые места, когда истощались земли и пастбища. Но в основном уходили на запад или восток, юг или север роды-выселки. На протяжении своего существования, примерно с 2300 по 1700 год, «шнуровики» поддерживали связи друг с другом, несмотря на то что процесс дифференциации все же шел, роды приобретали все больше различий.
Средне днепровские «шнуровики» хоронили покойников под курганами, но позже стали применять и трупосожжение. Фатьяновцы, жившие в Поволжье, клали в могильники шаровидные кубки (вспомним русов-«шаровидников»), сверленые «боевые топоры», кремниевые клиновидные топоры, наконечники стрел, ножи, костяные орудия, медные проволочные подвески, медные вислообушные топоры. Но медных вещей было меньше. А вот балановские (Поволжье) «шнуровики» имели много металла (связь с русами Предкавказья). И могильники их были больше. Одни роды были богаче, другие беднее.
Кто мог быть этими «шнуровиками»? Какой-то неизвестный народ-этнос, который откуда-то «вышел»? Это исключено. Гипотезы-версии о каких-то «выходах» целых народов откуда-то нелепы. Не было народа… и вдруг «вышел» и «образовался»! Роды «шнуровиков» занимали огромные пространства от Волги до Рейна и от Балтики до Альп. Их роды имели свои характерные особенности, местные, и потому их различали на: 1) среднеднепровскую, фатьяновскую, балановскую и ряд родственных им культур на землях России (в т. ч. и Украины); 2) культуру ладьевидных топоров Скандинавии-Прибалтики; 3) культуру одиночных погребений в Южной Скандинавии (Дания), Север, Восток, Центр Европы; 4) культуру шнуровой керамики Юго-Восточной Прибалтики; 5) культуру Злота на землях Польши, ржуцевскую или висло-неманскую; 6) саксо-тюрингскую культуру и некоторые родственные ей; 7) одерскую культуру; 8) культуру Рейнских кубков.
Для всех этих культур были характерны курганные (реже плоские) могильники со шлифованными каменными топориками в княжеских и дружинных захоронениях, а также керамикой, на которой орнамент делался с помощью приложения шнуров-веревочек к сырой глине. Интересны найденные спирали (характерно для русов) с янтарем. Жили «шнуровики» разных областей кто в круглых домах, кто в квадратных, кто в длинных, кто в полуземлянках (посрамляя «классификаторов», что по типу дома определяют национальную принадлежность). И те и другие использовали традиции суперэтноса, которые к 3 тысячелетию до н. э. вобрали в себя все типы жилищ. Одни роды «шнуровиков» были тесно связаны с русами культуры «шаровидных амфор», другие — с культурой «воронковидных кубков», третьи — с русами-мегалитниками…
Но что особо интересно, носители «боевых топоров» и «шнуровой керамики» практически вообще никуда не двигались — они были оседлыми (не полуоседлыми, а именно оседлыми) скотоводами и в меньшей степени земледельцами. Они никого не завоевывали. Им хватало своих дел и своих забот. Перемещались на новые места, когда истощались земли и пастбища. Но в основном уходили на запад или восток, юг или север роды-выселки. На протяжении своего существования, примерно с 2300 по 1700 год, «шнуровики» поддерживали связи друг с другом, несмотря на то что процесс дифференциации все же шел, роды приобретали все больше различий.
Средне днепровские «шнуровики» хоронили покойников под курганами, но позже стали применять и трупосожжение. Фатьяновцы, жившие в Поволжье, клали в могильники шаровидные кубки (вспомним русов-«шаровидников»), сверленые «боевые топоры», кремниевые клиновидные топоры, наконечники стрел, ножи, костяные орудия, медные проволочные подвески, медные вислообушные топоры. Но медных вещей было меньше. А вот балановские (Поволжье) «шнуровики» имели много металла (связь с русами Предкавказья). И могильники их были больше. Одни роды были богаче, другие беднее.
Кто мог быть этими «шнуровиками»? Какой-то неизвестный народ-этнос, который откуда-то «вышел»? Это исключено. Гипотезы-версии о каких-то «выходах» целых народов откуда-то нелепы. Не было народа… и вдруг «вышел» и «образовался»!
А суть генезиса носителей «боевых топоров и шнуровой керамики» предельно проста. Они не появились из пустоты. Они действительно вышли… но вышли из лона суперэтноса, из предшествовавших им родов русов, населявших тогда срединную Европу, — отрусов-кубочников, русов-мегалитников, русов-шаровидников до тех лесных родов русов-бореалов, с которыми перечисленные и прочие роды русов роднились. Ничто из ничего не берется. И если какие-то культурно-исторические общности, археологические культуры «вдруг пропадают», то на их месте объявляются «другие» — и эти «другие» есть просто новое продолжение старой общности, прежнего рода или слившихся родов. Это закон трансформации этномассива.
Русы-шнуровики были такими же русами, как и их предшественники, как и их соседи русы иных культур и подкультур. Они никого не завоевывали и не истребляли. Они не были носителями «огня и меча». Они несли культуру и свои новые навыки на новые земли, они осваивали Европу. И они, как и все роды суперэтноса русов, были в Европе у себя дома.
До прихода в Европу русов-катакомбников, русов-индоевропейцев из южнорусских степей, перенявших элементы «воинственности» у кавказоидных гибридных предэтносов, в Европе практически не было столкновений между родами русов, а плетеные или деревянные ограды ставились в основном в качестве загонов для скота и защиты от хищных зверей и непрошеных гостей-«соседей» из предэтносов собирателей. Переходное 3 тысячелетие до н. э. не стало эпохой вычленения европейских этносов и языковых групп из суперэтноса и языка русов, но оно подготовило все для этого процесса.
«Шнуровикам» еще только предстояло стать предками «восточных» славян и балтов. А тем, в свою очередь, предками народности «немцев-дойче». Но до этого в Европу должны были прийти новые выселки русов-индоевропейцев из Северного Причерноморья, несущих с собой бронзовый век и более жесткие, конкурентные межродовые отношения. До этого должны были появиться новые «археологические культуры», а следовательно, еще большие слияния родов русов различных предшествующих культур.

Иафетиты - окончание

И «шнуровики», и кубочники, и мегалитники, и курганники, и шаровидники, и вторгающиеся между ними русы-катакомбники смело вошли в новое 2 тысячелетие до н. э., завершая окончательно позднебореальную стадию развития суперэтноса русов, стремительно и уже полностью и окончательно переходя в стадию индоевропейскую. Процесс индоевропеизации Европы, начавшийся в 8–7 тысячелетиях до н. э., подходил к блистательному финишу.
Суперэтнос созрел для предстоящей дифференциации.
В III тыс. до Р.Х. климат в Европе становится значительно холоднее и суше. Северные собиратели моллюсков должны были вымереть или мигрировать, степняки – отправиться на юг, спасаясь от холода и засухи. В Центральной и Восточной Европе образовались культура боевых топоров и шнуровой керамики и ямная культура. Первые предпочитали размещаться в лесостепной зоне, вторые – в степях.
Цель жертвоприношения русоариев — осуществление связи между миром богов и миром людей и содействие закону рита. Таким образом, оно может быть приравнено к связующему звену, соединяющему два космических полюса: небо и землю в образе трехколесной колесницы или нитей ткача и т.п. Жертвоприношение имело космогонический характер, когда «отцы», т.е. мифические предки-питары, сидя на земле, протягивали нить жертвы (в том числе и словесной жертвы, т.е. гимна) на Небо, так что, по словам риши, « напевы они превратили в челноки для тканья». Потому жертвенность являлась словесной (славословной) тканью бытия. Древнее ядро РВ представляет собой гимны космогонической тематики, и первоначальное назначение всего собрания заключалось в том; чтобы сопровождать ритуал, связанный со сменой годового цикла, понимаемого как разрушение вселенной, погружение ее в хаос, и новое ее воссоздание, т. е. сотворение космического порядка. В ежегодных ритуалах, связанных с зимним солнцестоянием устраивались специальные состязания поэтов-жрецов а также гонки колесниц и вообще военные состязания.
Войне вообще придавалось важное религиозное значение, ибо это была война не просто с чужаками, а с непочитающими арийских богов-дэвов дасью (или даса) а значит, фактически, с демонами. Считалось, что врагов убивает бог и потому поверженный враг - это жертва богам и прежде всего Индре( у скифов – АреюАресу).
Дасью вообще находятся за пределами дихотомии богов и людей, ибо это враги-демоны. Ритуал жертвоприношения, моделирующий космогонический акт, включается в ряды отождествлений в частности и по таким параметрам, как число рядов камней, воздвигаемых при сооружении алтаря для священного огня (agnicauana), и количество камней в каждом ряду. Обычно в этих отождествлениях используется натуральный ряд чисел, иногда это бывает ряд нечетных чисел.
Священную Речь приводят в движение, везут и ведут к богам. Возлияния, гимны, жертвенные животные, все они идут на небо. В своем движении на небо, жертва протягивает нить Utdntum ū tan, так проводится параллель с брахманским шнуром, запечатленным в «шнуровой керамике».
Предметы, используемые в ритуале, имеют свое соответствие в космогонической символике мифов: жертвенный костер (agni-) и небесный огонь, который зажигают на «тройном месте» ( так символизируется трехчленность вселенной), т. е. зажигаются три костра, ориентированные на стороны света; жертвенный столб и космический столп, опора между небом и землей; алтарь (vedi-), который устанавливают на «пупе земли» (nabhi), и центр мироздания и т. д. Жрец, совершающий жертвенное возлияние в огонь, тождествен богу Агни — посреднику между богами и людьми, передающему своим пламенем жертвоприношение богам (недаром его называют обычно божественным хотаром, т.е. жрецом).
У зороастрийцев приняты приношения воде: возлияние молока и сока из листьев двух растений. Приношение огню – из двух веществ растительного мира: из дров и благовоний.
Кстати, другой бог — посредник между миром богов и миром людей, Сома, также имеет ярко выраженный ритуальный аспект: сок растения, особо выжимаемый и приготовляемый в ритуале жертвоприношения — напиток бессмертия богов, которо-му функционально эквивалентны: жир (слав. тук) (одна из космических субстанций), дождь, мед, молоко, совершающие кругооборот между небом и землей. Центральным понятием ритуального аспекта является жертвоприношение yajnā-. Этим термином обозначался целый комплекс действий, оперирующих не только такими материальными жертвенными субстанциями, как жертвенное возлияние в костер (havis-), топленое масло (ghŗtā-), напиток из сомы и пр., а также различные жертвенные животные, но и исполнение искусно сделанного гимна, вознесение молитвы, прославление, например в IV,22,1, говорится о том, что именно радует Индру: ′Молитва, прославление... сома, хвалебные песни...′.
А ′знамя жертвоприношения′, в применении к пламени жертвенного костра, обозначает понятие, эквивалентное космическому дереву.
Функция посредника между миром людей и миром богов вытекает из идеи обмена, на которой покоится жертвоприношение: жертва приносится ради награды. Боги принимают жертву (буквально «вкушают ее» или радуются ей) и взамен посылают жертвователю испрашиваемые блага. Регулярное принесение жертв — это залог процветания для верующего. Отсюда следует важность и необходимость регулярного принесения жертв (три раза в день, а кроме того строгая цикличность специальных жертвоприношений, ориентированных на лунный календарь).
Жрец, совершающий жертвоприношения, как деятельный участник микрокосма по своей функции равен богам, охраняющим рита, как агентам макрокосма, об этом говорит и обожествление брахманов, нашедшее свое отражение в АВ(Атхарваведа) и в еще большей мере в ЯВ(Яджурведа).
«Чудесны» ритуальные предметы: огонь-костер, поленья костра, подстилка, подушка, цедилка для очищения сомы, напиток, жареные зерна, лепешка. Алтарь сооружался посредине открытого возвышенного места, для богов расстилали жертвенную солому, разжигался жертвенный огонь. Жертвоприношения совершались трижды в день. В жертву приносили процеженный через овечью шерсть, особым образом приготовленный сок сомы. В священнопоэтической традиции ариев гриб символизирует плодородие, долголетие, пищу, потомство, изобилие, фаллические свойства, символизирует небо, гром, молнию, ураган. Латыш. грибат – хотеть, желать. Русск. слово «груздь» соотносится со словом грусть.
При этом молитва уподоблялась цедилке, процеживающей жертву богам. Средствами очищения были огонь, молитва и цедилка. Священный огонь добывался трением.
Конечно же, наибольшую роль в жизни ариев играли корова и бык а также конь и лошадь. За ними следовали бараны и овцы, которых охраняли собаки. В Ригведе колесница обладала высшим, божественным статусом а небо мыслилось как каменная твердь.

Меня подстрелили в жопу.
Пардон, мой корвет - в корму.
Плюю я на вашу Европу,
Европа идёт ко дну.
На старую мудрую рыбу
Ложу я свою печать
Я – правосудия глыба
И русских таких нас - рать.
Припев:
Нас рать, нас рать,
Нас велия русская рать!

Европа, ты старая рыба,
а нас покрывает Мать.
Ты сделала в бездну выбор,
и сможешь ли отыграть?
Мы в белый простор полярный
свой подвиг сердец стремим.
Мы молоды и упрямы
с чудесным вождём своим.
припев.
А у виски, ах у виски
Самогонный вкус и дух
Я люблю конечно близких
Но к трансгендерам я глух.
Нас рать, нас рать.
Нас велия русская рать.

На пост Александра #941 :
Из поэзии Виктора Русова

Дом мечты .

А мы – парим, как в невесомости,

Любви и Чести, без укора,

На шести сотках, за забором,

Где прижилась в земле Любовь!

Соединил Время в Вечности изначально.

www.chitalnya.ru/work/1977283/

КАЗАЧИЙ СПАС
Казак возвращался к Небесному Дому
и землю душою своей покидал;
был ранен в бою он и, смертной истомой
объятый, молитву ко Спасу шептал:
" О Свете Трисиянный,
о Троице Святая,
Ты Лицами Троична
Едина Существом,
через одну лишь веру,
когда уж и не чаю,
спаси меня,помилуй
и вознеси над злом.


Как я пришёл, откуда,
куда иду - не знаю;
а мира князь грядет уж
дела души пытать,
и палачи - свирепы,
и яр зубов их скрежет,
их взоры опаляют -
куда от них бежать?

В родимой сторонке ль, где ели да сосны,
где воют метели, морозы трещат,
в полях ли кровавых, в станичных погостах
повсюду казацкие кости лежат
Ты долготерпеливый
к неправедным и правым,
доступный к согрешившим
и незлобИвый к ним,
Ты образ покаянья
дал не святым и славным
а мне Ты в искупленье
грехов определил.
Из заповедей вечных
ничто не возлюбивший,
и из глаголов властных
ничто не удержав,
перед Тобой я ныне
свою склоняю выю,
колени преклоняю,
себя Суду предав.

Ты, Господи, знаешь мои прегрешенья,
все ведаешь, Спасе, Ты тайны мои,
и в час этот смертный душе во спасенье
желал бы причастия Тайн я Твоих.

К незлобию взываю:
Оставь ужасный долг мой,
и все Ты мои скверны и мерзости оставь!
Не сокруши с грехами,
не умертви с неправдой
и с тьмою злобных мыслей в геенну не отправь!
И в час прощальный смертный,
в час горестный и тяжкий
Ты душу мою кротко
от тела отдели;
избави от лукавых
и, душу просвещая,
все хартии от бесов огнем Ты попали!

Ты видел, что я и в чужбине далёкой,
на резвом коне или в пешем бою,
я друга не бросил в беде одиноким,
за Друга и ныне я жизнь отдаю.

Молю,умилосердись,
прими Скорбящих Радость,
Взыскание Погибших,
небесных Благодать,
Победы Воеводу,
Врата для жизни вечной,
Невесту неневестную,
всем кающимся Мать.
Ходатаями будет пусть
и Ликов Огнезрачных,
Престолов, Херувимов
и Серафимов чин;
Господства, Силы, Власти,
Архангелы и Ангелы
да прИйдут в заступленье мне
с Предтечею Твоим!

За Веру,Царя,за Отечество наше
вставали казаки от древних времён;
напомнят и ныне на Бога восставшим
КАК лавою льётся в бою эскадрон.

О Отче, Сыне, Душе,
о Тройце Пресвятая,
для все приснотекущий
Источник всяких благ,
Ты - Красота всех сущих
доброт, что люди чают,
через мою лишь веру
спаси меня от враг!!!

И слышит душа от Небес исходивший,
для сердца лишь слышимый голос Христа:
-Открою тебе, Моей воле служивший,
за верность царю в Мое Царство врата.

www.chitalnya.ru/work/2058853/

Сергей Есенин

Октоих

О Русь , о степь, о ветры
И ты наш отчий дом !
На золотых повестях
Гнездится вешний гром .

Овсом мы кормим бурю,
Молитва поит дол ,
И пашню голубую
Нам пашет разум-вол .

Маяковский о любви

Владимир Маяковский
Люблю
Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена, —
но между служб,
доходов
и прочего
со дня на день
очерствевает сердечная почва.
На сердце тело надето,
на тело — рубаха.
Но и этого мало!
Один —
идиот! —
манжеты наделал
и груди стал заливать крахмалом.
Под старость спохватятся.
Женщина мажется.
Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветет,
поцветет —
и скукожится.


Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.
Но с детства
людьё
трудами муштровано.
А я —
убег на берег Риона
и шлялся,
ни чёрта не делая ровно.
Сердилась мама:
«Мальчишка паршивый!»
Грозился папаша поясом выстегать.
А я,
разживясь трехрублевкой фальшивой,
играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,
без башмачного груза
жарился в кутаисском зное.
Вворачивал солнцу то спину,
то пузо —
пока под ложечкой не заноет.
Дивилось солнце:
«Чуть виден весь-то!
А тоже —
с сердечком.
Старается малым!
Откуда
в этом
в аршине
место —
и мне,
и реке,
и стовёрстым скалам?!»


Юношей

Юношеству занятий масса.
Грамматикам учим дурней и дур мы.
Меня ж
из 5-го вышибли класса.
Пошли швырять в московские тюрьмы.
В вашем
квартирном
маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.
Что мне тоска о Булонском лесе?!
Что мне вздох от видов на море?!
Я вот
в «Бюро похоронных процессий»
влюбился
в глазок 103 камеры.
Глядят ежедневное солнце,
зазнаются.
«Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
А я
за стенного
за желтого зайца
отдал тогда бы — всё на свете.


Мой университет

Французский знаете.
Делите.
Множите.
Склоняете чудно.
Ну и склоняйте!
Скажите —
а с домом спеться
можете?
Язык трамвайский вы понимаете?
Птенец человечий
чуть только вывелся —
за книжки рукой,
за тетрадные дести.
А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.
Землю возьмут,
обкорнав,
ободрав ее, —
учат.
И вся она — с крохотный глобус.
А я
боками учил географию, —
недаром же
наземь
ночёвкой хлопаюсь!
Мутят Иловайских больные вопросы:
— Была ль рыжа борода Барбароссы? —
Пускай!
Не копаюсь в пропыленном вздоре я —
любая в Москве мне известна история!
Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть), —
фамилья ж против,
скулит родовая.
Я
жирных
с детства привык ненавидеть,
всегда себя
за обед продавая.
Научатся,
сядут —
чтоб нравиться даме,
мыслишки звякают лбёнками медненькими.
А я
говорил
с одними домами.
Одни водокачки мне собеседниками.
Окном слуховым внимательно слушая,
ловили крыши — что брошу в уши я.
А после
о ночи
и друг о друге
трещали,
язык ворочая — флюгер.


Взрослое

У взрослых дела.
В рублях карманы.
Любить?
Пожалуйста!
Рубликов за сто.
А я,
бездомный,
ручища
в рваный
в карман засунул
и шлялся, глазастый.
Ночь.
Надеваете лучшее платье.
Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
Меня
Москва душила в объятьях
кольцом своих бесконечных Садовых.
В сердца,
в часишки
любовницы тикают.
В восторге партнеры любовного ложа.
Столиц сердцебиение дикое
ловил я,
Страстною площадью лёжа.
Враспашку —
сердце почти что снаружи —
себя открываю и солнцу и луже.
Входите страстями!
Любовями влазьте!
Отныне я сердцем править не властен.
У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди — любому известно!
На мне ж
с ума сошла анатомия.
Сплошное сердце —
гудит повсеместно.
О, сколько их,
одних только вёсен,
за 20 лет в распалённого ввалено!
Их груз нерастраченный — просто несносен.
Несносен не так,
для стиха,
а буквально.


Что вышло

Больше чем можно,
больше чем надо —
будто
поэтовым бредом во сне навис —
комок сердечный разросся громадой:
громада любовь,
громада ненависть.
Под ношей
ноги
шагали шатко —
ты знаешь,
я же
ладно слажен, —
и всё же
тащусь сердечным придатком,
плеч подгибая косую сажень.
Взбухаю стихов молоком
— и не вылиться —
некуда, кажется — полнится заново.
Я вытомлен лирикой —
мира кормилица,
гипербола
праобраза Мопассанова.


Зову

Поднял силачом,
понес акробатом.
Как избирателей сзывают на митинг,
как сёла
в пожар
созывают набатом —
я звал:
«А вот оно!
Вот!
Возьмите!»
Когда
такая махина ахала —
не глядя,
пылью,
грязью,
сугробом, —
дамьё
от меня
ракетой шарахалось:
«Нам чтобы поменьше,
нам вроде танго бы…»
Нести не могу —
и несу мою ношу.
Хочу ее бросить —
и знаю,
не брошу!
Распора не сдержат рёбровы дуги.
Грудная клетка трещала с натуги.


Ты

Пришла —
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть —
как девочка мячиком.
И каждая —
чудо будто видится —
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его —
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.


Невозможно

Один не смогу —
не снесу рояля
(тем более —
несгораемый шкаф).
А если не шкаф,
не рояль,
то я ли
сердце снес бы, обратно взяв.
Банкиры знают:
«Богаты без края мы.
Карманов не хватит —
кладем в несгораемый».
Любовь
в тебя —
богатством в железо —
запрятал,
хожу
и радуюсь Крезом.
И разве,
если захочется очень,
улыбку возьму,
пол-улыбки
и мельче,
с другими кутя,
протрачу в полночи
рублей пятнадцать лирической мелочи.


Так и со мной

Флоты — и то стекаются в гавани.
Поезд — и то к вокзалу гонит.
Ну, а меня к тебе и подавней —
я же люблю! —
тянет и клонит.
Скупой спускается пушкинский рыцарь
подвалом своим любоваться и рыться.
Так я
к тебе возвращаюсь, любимая.
Мое это сердце,
любуюсь моим я.
Домой возвращаетесь радостно.
Грязь вы
с себя соскребаете, бреясь и моясь.
Так я
к тебе возвращаюсь, —
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я
к тебе
тянусь неуклонно,
еле расстались,
развиделись еле.


Вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни вёрсты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
клянусь —
люблю
неизменно и верно!

1926 г.

Лариса Кутузова пишет: Сергей Есенин

Октоих

О Русь , о степь, о ветры
И ты наш отчий дом !
На золотых повестях
Гнездится вешний гром .

Овсом мы кормим бурю,
Молитва поит дол ,
И пашню голубую
Нам пашет разум-вол .

Мне очень нравятся стихи Есенина.
Как живой родник они проникают прямо в сердце и трогают до глубины души ❤️.
Вот ещё один из его стихов про Русь.

Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты — в ризах образа…
Не видать конца и края —
Только синь сосет глаза.

Как захожий богомолец,
Я смотрю твои поля.
А у низеньких околиц
Звонно чахнут тополя.

Пахнет яблоком и медом
По церквам твой кроткий Спас.
И гудит за корогодом
На лугах веселый пляс.

Побегу по мятой стежке
На приволь зеленых лех,
Мне навстречу, как сережки,
Прозвенит девичий смех.

Если крикнет рать святая:
«Кинь ты Русь, живи в раю!»
Я скажу: «Не надо рая,
Дайте родину мою».

А мне стихи В. Маяковского зашли, так свежо и звонко, камертон времени.

Флейта-позвоночник
поэма

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю -
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

1

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю -
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только -
слышишь! -
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

2

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет -
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь заморе отдана,
спрячешься у ночи в норе -
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь -
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь намост шаг рассеянный -
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я -
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я - равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне -
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

3

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал -
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
"очень".
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои -
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
"Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!"

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы -
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите -
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

Олег Крым пишет:

«Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.»

Олег Крым пишет:


«Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.»

Когда я работал над переложением Псалтири, Олег, то, тазумеется, заглядывал и в предшественников. В частности, в Державина. Его "Оду Богу" я вообще считаю равной псалму. Интересно, что он работал над ней с перерывом в десять лет и закончил в Нарве, моём любимом городе. Там вообще поэзия разлита в воздухе. Ну так вот, я к чему, Гений Державина велик и не меньше пушкинского, НО! Есть такое понятие как "стиль" произведения. На мой взгляд, Гаврила Романович (может от того что ещё не было разработано богатство стилей нач. 20-го века) не учёл размерность псалмов Давида, где строфы отделяются точкой с запятой и задают ритм. Ну, посудите сами, если вы споёте "Вставай страна огромная" на мотив "в лесу родилась ёлочка", получится нонсенс, если не сказать более. Так что когда я обратился к 17-му псалму, то почувствовал шекспировскую мощь стиха. Вот почувствуйте космический размах этого псалма.

ПС.17. «Господь – Прибежище мое, моя Твердыня».


Господь – Прибежище мое, моя Твердыня,
ИзбАвитель мой и Помощник мой,
Он – упование мое, моя Святыня,
Заступник мой от всякой силы злой!
В потоках беззакония смятенный,
я смертными мученьями объят,
но избегаю вражеского плена,
Тебе хвалами попирая ад!
Мученья адовы уж душу обступили
и сетей смертных настигает страх,
но вопль души возносится как крылья,
внегда к Тебе я в скорбный час воззвах!

И глас мой, вопль мой глухи не остались,
их слышит Он, в слух Господа вошел!
Земная твердь движеньем отозвалась
и, с трепетом, восколебался дол.
Гор основания в смятении подвиглись:
прогневался Сам Бог! Сам Саваоф!
От лика Его огнь воспламенился
и дым от гнева Его звезд достиг миров!
И угли возгорались.
Приклонил Он,
на землю нисходя, Небес простор.
Мрак попирая огненною силой,
взлетел, воссев на Херувимов хор,
и полетел, несом на крыльях ветра.
И тьму Своим покровом сотворил.
Его обитель Окрест Его света.
Водою темной воздух облачил.
И огненосные низпосылая стрелы,
врагов рассеял.
Молний множа блеск,
потряс их! И от ужаса,
в с е л е н н о й
открылись основания окрест!
От духа гнева Твоего в ней источились
источники воды, но низпослав
Свою десницу с высоты, Ты из пучины
извлек меня, от вод к Себе приняв.

Избавит Он меня от враг от сильных,
от ненавидящих. Они мощней меня
и крепче в своей силе утвердились,
в злосчастиях меня настигнув дня.
Но был и есть Господь - моя опора.
Избавит Он меня и изведет
из бедствий оковавших – на просторы,
ибо во мне надежды дух живет,
что не лишен Его благоучастья,
за правду Он ко мне благоволит,
за чистоту руки, и пред очами
Своими
воздаянье совершит.
Ибо Ты с праведным –
по правде поступаешь,
с невинным – по безвинности его,
и с избранным – как если избираешь,
с лукавым – по лукавствию того.
Людей спасаешь Ты
смиреньем сильных,
а очи гордых Ты, Господь, смиришь!
ТЫ, Боже, возжигаешь мой светильник!
ТЫ тьму мою Собою озаришь!
ТОБОЙ избавлюсь я искусов ночи!
И стену одолею я ТОБОЙ!
Бог мой!
Его путь непорочен,
слова Господни – пламенный огонь!
ЗащИтитель есть тех, кто видит Спаса
лишь в Нем. Да в ком и Божья суть,
помимо Господа?! Меня Он препоясал
Своею силой, правым сделал путь;
стремительными – ноги как оленьи;
и на вершину Он меня возвел;
и руки научил мои к сраженью;
и – луком медным - мышцы мои сплел.
И щит спасения ТЫ даровал, Наставник!
Десницею ТВОЕЙ поддержан был.
И заповедь ТВОЯ меня исправит.
Учением ТВОИМ научен был.
С Тобою шире я и шаг воздвигнул,
ступнями крепче по земле хожу.
В погоню брошусь и врагов настигну,
и не вернусь, доколе не сражу!
И сокрушу их так, что уж не встанут:
все, Господи, враги падут к ногам!
ТВОЕЮ силой препоясан стан мой!
ТЫ сверг под мя восставшего врага!
ТЫ показал мне нападавших спины
и ненавидящих меня ТЫ истребил!
И не было спасающего с ними,
Господь к моленьям их не снисходил!
Ко Господу воззвали, вспомнив Бога,
но не услышал их. Рассыплю в прах,
как грязь их растопчу, что на дорогах,
развею пылью тонкой на ветрах!

Меня от распрей ТЫ, Господь, избавил,
главою над народами возвел,
и сонм племен, о коих и не знал я,
прослышав обо мне, служить пришел.
Но сыновья пришельцев мне солгали,
из чужеземных стран – изнемогли,
и на путях своих хромыми стали.
Но жив Господь народов всей земли!
Благословен да будет Бог спасенья!
Да будет мой Господь превознесен!
Бог воздающий за мои мученья.
От гневных враг Избавитель мой Он.
ТЫ вознесешь над сонмищем двуличных,
ТЫ сил мужей неправедных лишишь.
Спасенного царя ТЫ возвеличишь!
Помазаннику милость сотворишь!
Прославлю я ТЕБЯ среди народов,
Сотворшего Давиду милость Бога!

* * *

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, от века и до века и во век веков!
Аминь!

Сергей Пахомов Станиславович

РОССИЯ

Я вышел в безлюдное поле и принял жестокую речь:
Господь, словно звон с колоколен, гласил, как Россию беречь.
Внимал я, и щёки пылали, как листья у клёнов и верб,
Как будто бы мысли совпали, но сразу пошли на ущерб.
Красна, что брусника на кочке, от звёзд кропотливая ночь…
Я знал вплоть до жилки височной теперь, как России помочь.
Твердил заклинанья сквозь зубы (так цедят сквозь марлю рассол) —
Мой голос, от робости грубый, казался мне худшим из зол…

Но в шуме глухом листопада послышалось эхо с небес:
«Россия настолько распята, что свят в ней и ангел, и бес!»

Рыночников предателей, бюрократов.

У "левых" есть что посмотреть и взять, например социальное равенство, справедливость, равные возможности, условия, нет разделения на бедных и богатых, достойное качество жизни всем слоям общества.