ТЕМА: Вопрос Ту пердю?

Теперь о Святославе то, чего нет в учебниках истории, а именно, о его отношениях с византийскими православными императорами. Греки, по определению, предатели, что мы и видим из следующей выписки.

Простите за большой текст.

По догадке историка В.Т. Пашуто, поддержанной А.Н. Сахаровым, Ольга прибыла в Константинополь вместе с отроком-сыном Святославом; ведь в византийских протоколах о приеме Ольги фигурирует ее «анепсий», что означает «кровный родст-венник», который занимает второе место после Ольги в иерархии посольства. Тот факт, что Святослав едва ли еще достиг даже и десятилетнего возраста, вовсе не исключает замысел сватовства, поскольку решения о династических браках принима-лись нередко задолго до достижения женихом и невестой брачного возраста. А «инко-гнито» Святослава, вполне вероятно, было продиктовано нежеланием объявить о его присутствии в посольстве ранее договоренности о будущем браке. Из сочинений Константина явствует, что он категорически возражал против браков императорской семьи с русскими «варварами», и намерение Ольги было заведомо обречено на неудачу. Однако Ольга все же оказалась как бы более прозорливой, чем Константин, ибо, хотя ей и не удалось устроить свадьбу своего сына с дочерью императора, – которую, скорее всего, звали Анной, – впоследствии, через сорок лет, когда правил внук Константина, Василий II, внук Ольги Владимир все же обвенчался с другой Анной – внучкой императора Константина! По всей вероятности, уже после той поездки в Констинтинополь Ольга приняла христианство. О месте и дате этого события с давних пор идут споры. Г. Г. Литаврин считает наиболее достоверным, что оно совершилось во время второй поездки Ольги в Константинополь – в 954 или 955 году; по мнению других историков, Ольга в это время крестилась в Киеве. Как было показано выше, христианство в той или иной мере развивалось на Руси еще с 860-х годов, и есть основания полагать, что тогда крестился и сам правитель Киева Аскольд. Но Крещение Ольги абсолютно несомненно, и, во-вторых, было гораздо более осознанным и содержательным актом, чем прежние приобщения русских Православию. Согласно летописи, Ольга постоянно – хотя и тщетно – стремилась приобщить к христианству Святослава и летописец вложил в ее уста проникновенные слова: «Воля Божья да будет; аще Бог хощет помиловать рода моего и земле Русские, да возложит им на сердце обратитися к Богу, яко же мне Бог дарова». И внук Ольги Владимир действительно «обратился к Богу». Поэтому русская Церковь обоснованно присвоила Ольге (как и Владимиру) достоинство равноапостольной (то есть имеющую заслугу, равноценную заслугам Христовых апостолов). Государственная деятельность Ольги была чрезвычайно масштабной.
Итак, Ольга, в сущности, «вывела» Русь на мировую арену, установив взаимосвязи и с расположенной к югу от Киева Византией, и с Западной Европой в лице самой ее мощной тогда державы. Но достаточно сложна была проблема отношений с восточным соседом – Хазарским каганатом. У нас нет сведений о каких-либо военных столкновениях Руси с хазарами в период от 945 до 965 года, – когда совершился победоносный поход Святослава на Итиль. Но сам факт этого мощного похода, начиная с которого и развернулась героическая деятельность Святослава, ясно свидетельствует о грозной опасности со стороны Каганата. Видимо поиском возможных союзников можно объяснить тот факт, что едва приняв крещение от греков, Ольга направила посольство к Оттону I (936-973) c просьбой прислать проповедников. В германких хрониках Ольга названа королевой ругов. В Киев был послан видный проповедник Адальберт, но едва он достиг Киева в 961-962 гг, как встретил такой прием, что франко-латинские миссионеры едва унесли ноги. И об этом наверняка помнил Александр Ярославич, отвечая папскому посланнику на его предложение о помощи.
Император Константин писал между 948 и 952 годом о «крепости Киева, называемой Самватас». Это название, как подтвердило недавно тщательное филологическое исследование А. А. Архипова, имеет еврейское происхождение («Самбатион») и означает в данном случае пограничную крепость – то есть расположенную на западной границе Каганата. Другой исследователь положения в Киеве того времени, В. Н. Топоров, опираясь на целый ряд сведений, доказывает, что «ситуация… характеризуется наличием в городе хазарской администрации и хазарского гарнизона». Это всецело подтверждается тем фактом, что Ольга пребывала не в Киеве, а в созданной ею в двадцати километрах к северу от столицы крепости Вышгород; летопись под 946 годом констатирует: "бе бо Вышегород град Вользин" (Ольгин). Подчас Вышгород рассматривается как «загородная резиденция»; однако хорошо известно, что, помимо княжеского дворца в самом Киеве, существовал и действительно загородный (в двух-трех километрах от тогдашних пределов города) дворец в сельце Берестове.
Вышгород (это явствует уже из самого названия) представлял собой высящуюся на крутом холме над Днепром неприступную крепость, и, что особенно многозначи-тельно, и этом Ольгином городе, как доказано недавними археологическими исследованиями, были созданы железоделательные и железообрабатывающие предприятия, образовавшие (по определению археологов) целый "квартал металлургов. Поскольку в Киеве имелась высокоразвитая по тогдашним меркам металлургия, вполне очевидно, что Ольга считала необходимым иметь возможность производить оружие вне какого-либо контроля хазарской крепости Самватас. Важно добавить, что, как показали археологические исследования, при преемниках Ольги, когда в Киеве уже не было хазарского «присутствия», «квартал металлургов» в Вышгороде «суживается, на его месте появляются жилые усадьбы»
Далее, есть все основания полагать, что летописное сообщение о распределении древлянской дани – «две части дани идет Киеву, а третья Вышгороду и Ользе» – подразумевает прискорбное обстоятельство: «две части дани» доставались «хазарской администрации» Киева. Американский тюрколог Омельян Прицак не так давно высказал мнение, что упомянутая в летописи под 945 годом «Пасынъча беседа», расположенная у киевского урочища (района) «Козаре», – это шатер («беседа» в древнерусском языке означала не только «разговор», но и «палатку», «шатер» – ср. слово «беседка») сборщиков дани, ибо «пасынъча» – тюркское слово того же корня, что и позднейшее (уже монгольских времен) слово «баскак».
Так что ситуация в Киеве при Ольге была сложная и угрожающая, но княгиня не прекращала свою деятельность, соблюдая меры безопасности; это ясно и из наличия Вышгорода, и из установленного Г.Г. Литавриным количества воинов – более 1300 человек, – сопровождавших Ольгу в ее путешествии в 946 году в Константинополь. По сообщениям летописи, Ольга вынуждена была долго ожидать в заливе перед Константинополем, прежде чем ее пустили в город; возможно, греков встревожило такое обилие воинов при ее посольстве.
Наконец, нельзя не обратить сугубого внимания на тот факт, что, согласно вполне достоверным сведениям современника императора Константина, относящимся к 948-952 году, юный Святослав «сидел» не в Киеве, и даже не в Вышгороде, а в Северной Руси, в «Немо-гарде», который долго отождествляли с Новгородом, на самом деле построенном позже; речь шла о Невогороде-Ладоге, где еще Олег Вещий воздвиг первую на Руси каменную крепость (современная археология доказала, что Новгород возник не ранее второй половины Х века)". Согласно летописи, Ольга в 947 году отправилась в Северную Русь с целью восстановить в ней государственный порядок и прочную связь с Киевом; вместе с тем она поселила там юного сына, дабы обеспечить ему безопасность и условия для создания – вдали от хазарского контроля – мощного войска.
Святослав
Существует летописная дата рождения этого князя – 942 год, но она противоречит не лишенному юмора сообщению самой летописи о том, как в 946 или, точнее, в 945 году Святослав «почал» сражение с древлянами, восседая на коне и бросив боевое копье: «и копье лете сквозь уши коневе». Ведь трехлетний ребенок вообще не мог бы управиться с весьма тяжелым тогдашним оружием. Кроме того, трое сыновей Святослава предстают в летописных статьях 975-980 годов как пусть и юные, но уже, так сказать, «совершеннолетние» люди, которые родились, следовательно, не позже второй половины 950-х годов; между тем, если признать годом рождения Святослава 942-й год, ему в 955 году было всего 13 лет. Словом, Святослав родился, надо думать, несколькими годами ранее 942 года, но, пожалуй, не ранее 937 года, поскольку во время похода Ольги на древлян ему едва ли было (судя по рассказу о броске копья) больше семи – восьми лет. «Участие» мальчика в военном походе, конечно же, оказало глубокое воздействие на его душу. Затем он, вполне вероятно, совершил с матерью путешествие в Константинополь и получил сильное впечатление от зрелища «Царягорода»; это, кстати, гораздо более правдоподобно, нежели предположение о том, что Ольга оставила сына в контролируемом Хазарским каганатом Киеве. Далее следует поездка в Северную Русь, в крепость Невогорода, где Святослав и «возрос» под патронатом воеводы Свенельда и «кормильца» Асмуда. Все это заложило основы характера и сознания будущего великого полководца и правителя. Ольга, увозя примерно десятилетнего Святослава в далекую северную крепость, имела в виду его безопасность и свободные условия для создания (вначале под руководством опытного воеводы Свенельда) могучего войска, – о чем ясно говорит и летопись: «Князю Святославу възраставшю и възмужавшю, нача воины совокупляти многи и храбры и легъко ходя, аки пардус (барс), войны многи творяше». Между прочим, тот факт, что Святослав «возрос» и «возмужал» в Ладоге, основательно подтверждается его полным неприятием христианства, которое в Северную Русь проникло гораздо позднее, чем в Киев (так, даже и в 990-х годах, при Владимире, его воевода Добрыня вынужден был для крещения новгородцев прибегнуть к жесткому насилию, – чего не было в Киеве, где христианство уже имело длительную историю). Не приходится говорить уже о том, что если бы Святослав вырастал под рукой принявшей христианство Ольги, он, вероятнее всего, как-то испытал бы его воздействие. Между тем летопись сообщает резкие слова Святослава: «Вера хрестьянска уродъство есть». И на просьбы матери принять христианство он отвечал: «Дружина моя сему смеятися начнуть». Ясно, что речь шла о дружине, собранной в Северной Руси, ибо уже при Игоре определенную часть киевской дружины, согласно летописи, составляли христиане, которые клялись соблюдать договор с Византией «в церкви святого Ильи».
Наконец, и в поход на хазар Святослав отправился, по-видимому, из Северной Руси, ибо он шел к востоку по Оке, а не через расположенные непосредственно восточнее Киева Северский Донец и Дон. Правда, этот путь Святослава имел и иное – и гораздо более существенное – значение. Выше подробно говорилось о грандиозном военно-хозяйственном лагере Хазарского каганата в области Дона, где были поселены вокруг мощных крепостей хорошо вооруженные (оружие изготовлялось здесь же) воины из аланских, болгарских и, частично, гузских и печенежских племен. Святослав не пошел по прямому пути, на котором русское войско, вероятно, не один раз терпело поражения. Он предпринял обходной маневр, в два-три раза удлинивший его путь, но позволивший атаковать Каганат на менее защищенных его рубежах.
Пройдя по Оке, Святослав уничтожил хазарскую власть над племенем вятичей (которая установилась еще в начале IX века, то есть полтора столетия назад), а затем двинулся к Итилю по Волге. «Повесть временных лет» содержит предельно краткое сообщение (поскольку речь идет о событии полуторастолетней давности); "Иде Святославъ на козары; слышавше же козари, изидоша противу с князем своим Каганом, и съступишися битися, и бывши брани, одоле Святослав козаром и град их и Белу Вежю взя". Во многих работах «град» понят как столица Каганата Итиль (вблизи современной Астрахани), а «Белая Вежа» (башня) – как весьма далекая от Итиля крепость в низовьях Дона Саркел (что и значит «белая вежа»). Хотя Святослав позже действительно захватил донской Саркел, гораздо более достоверна точка зрения, согласно которой в «Повести временных лет» речь идет о двух частях Итиля – левобережном «граде» и правобережном Саркеле (Белой Башне), где находилась резиденция кагана. После того как Итиль был захвачен Святославом, многоплеменные войска Каганата, расположенные в различных его областях, потеряли управление и просто рассыпались: археологические исследования показали, что мощный придонский военный лагерь с его крепостями начисто опустошился.
Как достаточно четко сообщают арабские источники, Святослав не ограничился взятием Итиля, а покорил также расположенные южнее хазарские центры, в частности Самандар (вблизи нынешней Махачкалы), а затем уже через Дон возвратился в Киев.
Итак, Святослав совершил беспрецедентный победный поход, преодолев несколько тысяч километров, захватив целый ряд крепостей и разгромив не одно сильное войско. Была полностью сломлена мощь Хазарского каганата, который, по определению современного историка А. П. Новосельцева, до этого похода Святослава «господствовал на обширной территории Восточной Европы, где многие народы… от него зависели» и был «главной политической силой Восточной Европы». Не раз народы и государства, подчиненные Каганатом, пытались сокрушить его, но победа в конечном счете оставалась за хазарами. Так, терпели поражение от Каганата и аланы, и булгары, и гузы (торки), и касоги (черкесы), а венгры и часть печенегов «спаслись» тем, что просто ушли от Каганата на запад. Словом, в самом факте полнейшей победы Святослава выразилось растущее величие Руси. И поход Святослава – и по замыслу, и по осуществлению – это, конечно, деяние великого полководца.
Хорошо известно, что Ольга правила от имени Святослава: так, в «Повести временных лет» рассказ о правлении Ольги озаглавлен следующим образом: «Начало княженья Святославля, сына Игорева».

Первое упоминание о косогах имеется в русских летописях под 965 годом и связано оно с походом Святослава в 965 году на хазар. Узнав об этом походе, хазары выступили против Святослава с каганом «и была сеча, и одолел Святослав хазар, и Белую Вежу взял, город их, и ясов победил и косогов, и привел (их) в Киев». Ныне известно расположение Белой Вежи\Саркела также и локализация поселений ясов-алан ниже Белой Вежи на Дону. Нет оснований думать, что битва с ясами(аланами) и косогами ( черкесами) происходила на Сев. Кавказе. Осетинское слово каесаег – кабардинец-черкес. Но этническое «косог» русскими скорее всего заимствовано у подонских ясов-алан.
В византийской анонимной пасхалии 7-го века говорится: « Знают же собственные письмена: каппадокийцы, иберы, они же тиранны, табарены, латины, ими же пользуются римляне, сарматы, испанцы, скифы, греки, бастарны, мидийцы, армяне»
Византийский историк Лев Диакон создал повествование о событиях в Византии в 959-976 годах – повествование, один из главных и наиболее подробно изображенных героев которого именно Святослав (что само по себе говорит о громадном значении этого русского исторического деятеля). Незадолго до того, как Святослав предпринял наступление на Хазарский каганат, 16 августа 963 года в Константинополе начал править Никифор II Фока – один из самых выдающихся императоров за всю историю Византии. И в 964 году (то есть когда на Руси правил уже Святослав, а не Ольга) русское войско участвует в борьбе Никифора с арабами – так что говорить о конфликте Святослава с Византией нет пока никаких оснований. Далее, в 966 году назрела война Никифора с Болгарией, и он решает пригласить на помощь Святослава (исходя, понятно, из союза своих предшественников на византийском троне с Ольгой). Для этого он отправляет к Святославу своего полномочного представителя Калокира – человека, который принадлежал к знати города Херсонеса, то есть столицы византийских владений в Крыму; здесь важно иметь в виду, что херсонесцы непосредственные соседи Руси, лучше знали и понимали ее настроения и интересы. Для весомости посольства Никифор присваивает Калокиру один из высших и наиболее почетных византийских титулов патрикия. Кроме того, Калокир везет с собой в Киев в качестве дара огромное количество золота (около 450 килограммов). По-видимому, в 967 году Калокир прибыл в Киев и вскоре, как сообщает Лев Диакон, «завязал дружбу» и даже принял «побратимство» со Святославом. И в самом деле, византийский патрикий уже почти не расставался со Святославом во время его последующих походов. Но далее в рассказе Льва Диакона появляется заведомое искажение реальности. Он утверждает, что Калокир-де «уговорил» Святослава «помочь ему… в борьбе за овладение престолом и ромейской (византийской) державой», обещая за это «несказанные богатства из царской сокровищницы», а также и власть над Болгарией (дунайской).
Итак, в 968 году Святослав, "будучи мужем… – по описанию Льва Диакона, – отважным и деятельным, поднял на войну все молодое поколение тавров (так в Византии нередко называли русских). Набрав, таким образом, войско, состоявшее из шестидесяти тысяч цветущих здоровых мужей, он вместе с патрикием Калокиром, с которым соединился узами побратимства, выступил против мисян" (болгар). В августе 968 года войско Святослава достигло Болгарии и чрезвычайно быстро одержало победу. Когда Святослав подплыл к Дунаю, болгары – рассказывает Лев Диакон, – «собрали и выставили против него фалангу в тридцать тысяч вооруженных мужей. Но тавры (русские) стремительно выпрыгнули из челнов, выставили вперед щиты, обнажили мечи и стали направо и налево поражать мисян (болгар). Те не вытерпели первого же натиска, обратились в бегство и постыдным образом заперлись в безопасной крепости своей Дористол». Так Византия была избавлена от болгарской опасности, а сами болгары даже обратились к Никифору с просьбой о мире и о спасении их от русского войска.
Лев Диакон далее утверждает, что Святославу пришлись по душе земли в низовьях Дуная у города Малый Преслав (Переяславец), и он решил обосноваться здесь.
Это предприятие Святослава вроде бы являло собой захват чужой земли, но М. Н. Тихомиров уже давно показал, что дело обстояло сложнее. Между прочим, в «Повести временных лет» содержится неточность: Святослав говорит здесь: "…хочю жити в Переяславци на Дунае, яко то есть середа земли моей", – то есть «середина», «центр». Но ясно, что Малый Преслав, расположенный в дельте Дуная, находился на самой окраине владений Святослава. И, очевидно, более точно определение из Архангело-городского летописца, сохранившего целый ряд первоначальных деталей летописи: "…хочю жити в Переславци на Дунаю среде земли моея", – то есть среди, в пределах своей земли, а не в ее середине. Но почему Святослав имел основания считать своею эту Придунайскую землю у Черного моря? М. Н. Тихомиров напомнил, что восточнославянские племена уличей и тиверцев, согласно летописи, «седяху бо по Днестру, приседяху (соседили) к Дунаеви… оли (вплоть) до моря». Но тиверцы по меньшей мере к 940-м годам вошли в состав Руси; так, они участвовали в походе Олега («второго») на Константинополь, притом в летописи отмечено: «тиверци, яже суть толковины», – то есть толмачи, переводчики; находясь поблизости к Византии, тиверцы (очевидно, какая-то их часть) владели греческим языком.
Знаменательно, что область в устье Дуная, которая ныне носит название Добруджа, византийцы называли «Малой Скифией», связывая ее тем самым с «Великой Скифией». М. Н. Тихомиров небезосновательно говорит, что император Никифор Фока «готов был согласиться на передачу Добруджи русскому князю», – тем более, что «население Малой Скифии (Добруджи) издавна было связано с уличами и тиверцами».
Стоит отметить, что земля в дельте Дуная, которую Святослав считал своею, но которая затем надолго была утрачена Русью, все же в XVIII веке вернулась в границы России. Правда, само то место, где стоял Святославов Переяславец (сейчас там селение Нуфэру, еще в начале XIX века называвшееся Приславой), находится на территории Румынии, но нынешняя граница Одесской области проходит всего в полутора десятков километров от этого села, и совсем недалеко от него находится прославленный Измаил, где в 1945 году был воздвигнут памятник Суворову, но еще ранее мог бы стоять и памятник Святославу. Уместно здесь же сказать о взаимоотношениях Святослава с болгарами, которых он пришел «усмирить» по просьбе императора Никифора Фоки. Святослав быстро подавил сопротивление болгар, и те даже обратились к Никифору, прося о мире, и, более того, о защите от Святослава. Но когда позднее Святослав оказался в остром конфликте со свергнувшим императора Никифора и занявшим его место Цимисхисмем, положение изменилось.
«Византийские источники, – писал М.Н. Тихомиров, – говорят о зверствах русских в завоеванной Болгарии, но многие факты находятся в явном противоречии с этими известиями. Прежде всего, и Лев Диакон, и другие византийские авторы подтверждают наличие болгар в войсках Святослава… вторичное появление Святослава в Болгарии не было простым завоеванием… Царский дворец… не был разорен русскими, как и царская сокровищница, а царь Борис не лишился знаков царского достоинства… Все это чрезвычайно мало напоминает варварское завоевание страны, приписываемое русским византийскими авторами. Особенно становится это ясным при сравнении действий русских и византийцев»: по воле Цимисхия «царь Борис лишен был престола, а Болгария сделалась окончательно византийской провинцией». Итак, заключает М.Н. Тихомиров, "Святослав и не ставил своей задачей покорение Болгарии, а довольствовался Добруджей (где он опирался на уличей и тиверцев) и… вступил в союзные отношения с болгарским царем, обещав ему свою поддержку против греков (точнее, против Цимисхия), угрожавших независимости Болгарии и спустя некоторое время осуществивших свою угрозу… становится понятным участие болгар в русском войске… Во второй войне Святослава… русские и болгары были не врагами, а союзниками".
Но более сложны, чем долгое время считалось, были и отношения Святослава с Византией. Нет никаких оснований говорить о конфликте Святослава с пригласившим его на помощь Никифором Фокой. "Усмирив болгар к осени 968 года, Святослав провел зиму в полюбившемся ему Переяславце. Однако весной 969 года к нему пришло известие, что Киев, где находилась Ольга с тремя сыновьями Святослава, осаждают печенеги. До сих пор распространено мнение, что печенегов якобы натравили на Киев византийцы, ибо император Никифор, мол, уже стал к тому времени врагом Святослава, но гораздо более убедительна точка зрения Т.М. Калининой, полагающей, что «толкнуть печенегов на Киев» сумели уцелевшие отчасти после Святославова похода «верхи Хазарии, осведомленные об отсутствии князя». Как сказано в «Повести временных лет», «то слышав Святослав, вборзе вседе на коне с дружиною своею, и приде Киеву. И собра вои, и прогна печенеги в поли (степь), и бысть мир».
Но Святослав рвался из Киева назад, на Дунай: «…хочю жить в Переяславци на Дунаи… яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве розноличныя, из Чех, из Угорь (Венгрии) сребро и комони (кони), из Руси же скора (меха) и воск, мед и челядь». Из этих слов, между прочим, ясно, что у Святослава вовсе не было планов завоевания Византии или иных государств: он только хочет, чтобы в его дунайскую столицу «сходились» все богатства окрестных стран. И далее приво-дятся задушевные слова Ольги, которые едва ли бы были уместны, если бы действи-тельно существовал измышленный некоторыми историками острый конфликт матери и сына: «Видиши мя болну сушю: камо хощеши от мене ити?.. Погреб мя иди, ямо же хочеши». «По трех дне умре Ольга, и плакася по ней сын ея…» Это произошло 11 июля 969 года, и «заповедала Ольга не творити трызны над собою, бе бо имущи презвутер (священник), сей похорони блаженую Ольгу».
По свидетельству Феофана о сыновьях Куврата в 9-м веке часть Паннонии была еще занята гунно-болгарами.
В середине 9-го века значительная часть Черных болгар уже исповедовала православие, в то время как другая их часть оставалась в язычестве.

Во второй половине 9-го века варины ассимилируются славянами в процессе совместного противостояния их и других племен южного берега Балтики наступлению франков и саксов.
В Восточную Европу варяги приходят в середине 9-го века и появляются вначале в северозападных землях среди ильменских славян а затем спускаются к среднему Поднепровью.
Уже в первой половине 9-го века печенеги находились в придонских степях.
О Гостомысле говорится в целом ряде современных ему западноевропейских хроник, где указана даже дата его кончины – 844 год.
Рюрик (Рорик) – всецело достоверная личность, сын (ютландского) конунга, родившийся в начале IX века (как полагают, около 817 года) и имевший яркую, изобилующую всякого рода «поворотами» судьбу, которая запечатлена во многих западноевропейских источниках и освещается там с 826 по 873 год,
Необходимо еще отметить, что Рюрик-Рорик, как и его отец конунг Хальвдан, был в союзнических отношениях с германским императором Людовиком I Благочестивым (в 814-840 годах) – т.е. с сыном и наследником власти Карла Великого.
Людовик в 826 году окрестил Рюрика, правда, позже тот вернулся к язычеству, а впоследствии утвердил его в качестве правителя Фрисландии, ранее этот пост занимал – по указу Карла Великого – отец Рюрика. Однако сын Людовика, Лотарь, ставший императором после смерти отца, дважды «отбирал» Фрисландию у Рюрика – в 843 году – до 850-го, и, окончательно, в 854 году. И не исключено, что именно поэтому Рюрик ответил согласием на приглашение стать правителем в дальней Ладоге. В 838 (или в 839-м) году из Северной Руси прибыли в Константинополь послы «русского кагана», которые оказались норманнами-свевами.
В 871 году, когда в Северной Руси давно уже правил Рюрик, на Западе было известно, что в Восточной Европе имеются два правителя с титулом кагана (хагана) – хазарский и норманнский – о чем извещает дошедшее до нас письмо германского короля Людовика(в 843-876 годах) к византийскому императору Василию I (867-886).
С 837 по 843 год в Константинополе находился высокообразованный араб Муслим ал-Джарми, который написал затем фундаментальное сочинение о Византии и соседних с ней странах, включая Русь. Имеется древнейшее арабское сообщение… о «русах», которые торгуют с халифатом через Хазарию и характеризуются как «вид славян», живущих «в отдаленнейших частях Славии» («отдаленнейшие», с арабской – южной точки зрения, означает наиболее северные, то есть ладожские. Вывод: не позднее 830-х годов в Северной Руси имелось государство, правитель которого присвоил себе тюркско-хазарский титул «кагана». Титул «каган», как уже отмечено, сохранялся в Северной Руси и в 871 году – то есть при Рюрике.
С целью закрепить свое положение на Руси, Рюрик около 874 года вступил в брак с представительницей одного из местных знатных родов Ефанда, по известиям извле-ченным В. Н. Татищевым из Иоакимовской летописи.
В 879 году данные русской летописи о смерти Рюрика.
Под 879 годом в «Повести временных лет» сообщается: «Умершю Рюрикови, предасть княженье свое Олгови. Под 882 годом сообщено о наследовании его владений другим лицом.
После погребения Ольги Святослав к зиме 969 года возвратился на Дунай. Но вскоре ситуация крайне резко изменилась. Опальный византийский вельможа, выдающийся полководец Иоанн Цимисхий совместно с Феофано – изменницей-женой императора Никифора – подготовил заговор, и 10 декабря Никифор Фока был предательски и зверски убит ночью в своей спальне. Именно после этого ставший побратимом Святослава Калокир призвал его выступить уже не против Болгарии, а против Византийского злодея-узурпатора Цимисхия. "Лев в своем повествовании объединил два похода Святослава (имеются в виду походы 968 и 969 года в Болгарию; уже это явное искажение свидетельствует о недостоверности повествования Льва Диакона) в один, так что, помимо прочих недоразумений, произошло смешение целей начальной и последующей деятельности Калокира… Лишь тогда, когда Калокир получил сообщение об убийстве Никифора (своего покровителя), он решил при опоре на Святослава поднять мятеж и захватить власть. Версия о начальном этапе действий Калокира (что он будто бы побуждал Святослава бороться еще с самим Никифором), изложенная Львом, исходила от официальных кругов правительства Иоанна Цимисхия" (которое стремилось представить Святослава непримиримым врагом не нынешнего императора, а Византии как таковой). Следует знать и о недовольстве военной аристократии (византийской) по поводу расправы над Никифором и возведения на престол его убийцы; известны и тогдашние прямые византийские восстания против Цимисхия. И трудно усомниться в том, что Святослав понимал войну против организатора подлого убийства Никифора (который был союзником Святослава) как требование воинской чести и долга. Византийские хронисты и историки – прежде всего Лев Диакон – запечатлели и действия, и сам образ Святослава во время его противоборства с императором Иоанном Цимисхием; сведения русской летописи гораздо более скупы и отрывочны. Поэтому для знания и понимания личности Святослава необходимо опереться на эти первоисточники – к тому же мало известные широкому кругу интересующихся отечественной историей людей. Правда, Лев Диакон, который в своем сочинении, написанном в 980-х годах, подробнее всех рассказал о русском князе, во многом, как уже говорилось, искажает реальность; иначе, впрочем, и не могло быть, ибо Лев, по-видимому, служил «придворным дьяконом» самого Иоанна Цимисхия в последний (975) год его правления (это доказывал знаменитый византинист К. Б. Газе) и проникся той ненавистью, которую, без сомнения, питал сей император к своему опаснейшему врагу. Тем не менее историк волей-неволей воссоздал многие замечательнейшие черты русского полководца. Лев пытается утверждать, что Святослав будто бы покушался свергнуть еще и императора Никифора (чтобы посадить на его место своего «побратима» Калокира). Однако в «Истории» Льва не приведен ни один факт, который доказывал бы, что Святослав действительно выступал против Никифора. Более того: Лев сам свидетельствует, что вообще первая враждебная акция в тогдашних русско-византийских отношениях исходила не от Святослава, но от Цимисхия, который вскоре после своего прихода к власти «отрядил» к Святославу "послов с требованием, чтобы он, получив обещанную императором Никифором за набег на мисян (болгар) награду (неожиданно убитый император, оказывается, не успел передать эту награду), удалился в свои области… покинув Мисию, которая принадлежит ромеям… Ибо… мисяне покинули родные места (болгары и в самом деле жили до середины VII века не у Дуная, а в степях севернее Кавказа) и, бродя по Европе, захватили… эту область (будущую Болгарию) и поселились в ней". В определенном смысле Цимисхий вроде бы был прав: придунайские земли, населенные болгарами, когда-то входили в Империю. Однако уже почти три столетия на этих землях существовало независимое Болгарское царство. И Святослав имел основания ответить Цимисхию, что пусть-де византийцы «тотчас же покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию, а иначе пусть и не надеются на заключение мира с тавроскифами» (русскими). В этих суждениях Святослава выразилось, между прочим, недюжинное знание истории, поскольку за триста лет до того, в VII веке, воинственные славянские и тюркские племена почти полностью вытеснили византийцев из европейской части их Империи. Цимисхий снова отправил послов, высказавших от его имени резкие угрозы и, в частности, напомнивших Святославу о поражении Руси под стенами Константинополя за тридцать лет до того, в 941 году. «Если вынудишь ромейскую силу выступить против тебя, – угрожал Цимисхий, – ты найдешь погибель здесь со всем своим войском». Разгневанный Святослав отвечал: «Я не вижу никакой необходимости для императора спешить к нам… Мы сами разобьем вскоре свои шатры у ворот Константинополя». Далее Лев сообщает: «Получив известие об этих безумных речах, император ромеев решил незамедлительно со всем усердием готовиться к войне. Он тут же набрал отряд из храбрых и отважных мужей, назвал их „бессмертными“ и приказал находиться при нем… приказал собрать войско и отправить в ближайшие и пограничные с Мисией (Болгарией) земли…» Но выяснилось, что Святослава невозможно остановить. Весной 970 года его войско мощным стремительным броском двинулось от низовьев Дуная, пересекло Балканские горы, разметало передовые отряды Цимисхия, захватило целый ряд городов и, преодолев таким образом около четырехсот километров, осадило Аркадиополь, расположенный всего в ста с небольшим километрах от Константинополя. Здесь произошло сражение, о котором Лев пишет: «…успех битвы склонялся то в пользу одного, то в пользу другого войска», но в конечном счете русские, по его словам, «обратились в бегство».
Однако многие историки выразили глубокое сомнение по поводу сведений Льва о таком исходе битвы. До нас дошло свидетельство непосредственного участника событий – византийского епископа Иоанна, который в момент приближения Святослава к Константинополю обратился с горькими словами к покойному императору Никифору, выражая тем самым неверие в победу Иоанна Цимисхия: «…восстань теперь, император, и собери войска, фаланги и полки. На нас устремляется русское вторжение».
«Повесть временных лет» рассказывает об Аркадиопольском сражении: «И пошел Святослав к столице (Константинополю), воюя и разбивая города, что стоят и доныне пусты. И созвал царь (Цимисхий) бояр своих и сказал им: „Что нам делать, не можем ведь ему сопротивляться?“… И сказали бояре… „Плати ему дань“. И послал к нему царь, говоря так: „Не ходи к столице, возьми дань сколько хочешь“, ибо только немногим не дошел он до Царьграда. И дали ему дань… Взял же и даров много и возвратился в Переяславец со славою великою». По всей вероятности, «Повесть временных лет» ближе к истине, ибо ведь Цимисхий безоговорочно требовал от Святослава «удалиться» на Русь, а между тем и после битвы при Аркадиополе Святослав (о чем сообщает и Лев Диакон) продолжал спокойно пребывать на Дунае.
Но Цимисхий, конечно же, слишком опасался Святослава, чтобы смириться с его пребыванием на Дунае, и начал долгую и чрезвычайно тщательную подготовку к войне с русским полководцем. Он обратился к войскам, находившимся в азиатских провинциях Византии, приказав им «переправиться через Геллеспонт в Европу и провести зиму в расположенных там зимних укреплениях… Ожидая весны, он ежедневно обучал… войско умению передвигаться в полном вооружении во всех направлениях и упражнял его в различных военных приемах»… Кроме того, Цимисхий заблаговременно "отправил на продовольственных судах в Адрианополь (город, близкий к границе Болгарии) много хлеба и корма для вьючных животных, а также достаточное количество оружия для войска". Наступил следующий, 971 год, и весной Цимисхий повел свою армию в Болгарию: "Впереди… двигалась фланга воинов, сплошь закрытых панцирями и называвшихся «бессмертными», а сзади – около пятнадцати тысяч отборнейших гоплитов (пеших воинов) и тринадцать тысяч всадников. Заботу об остальном войске император поручил проедру Василию; оно медленно двигалось позади вместе с обозом, везя осадные и другие машины".
И эта грозная армада, вобравшая в себя всю мощь Империи, должна была обрушиться на Святослава. Тем не менее Лев Диакон не скрыл, что Цимисхий, уже познавший мощь Святослава, испытывал сильнейшие опасения. Он говорил перед походом своим приближенным, что «счастье наше поставлено на лезвие бритвы». И единственную возможность избежать поражения в противоборстве со Святославом Цимисхий видел в том, что нападение будет целиком и полностью неожиданным. Для этого он, в частности, потребовал провести войска в Болгарию «по ущельям и крутым теснинам». Понимая заведомое воинское превосходство русских, Цимисхий сказал: «Если мы… неожиданно нападем на них, то, я думаю, – да поможет нам Бог… – обуздаем безумие росов». Как установил ряд историков, действительная неожиданность нападения могла иметь место лишь при том условии, что после Аркадиопольской битвы (которая на деле вовсе не была выиграна византийцами) Цимисхий договорился со Святославом, что оставит его в покое, признав его владения на Дунае. Именно поэтому русские никак не ожидали новой войны, и Цимисхию удалось обрушиться на них врасплох. 14 апреля 971 года довольно быстро, за два дня, Цимисхий сумел захватить болгарскую столицу Преслав, где был небольшой русский гарнизон, и двинулся к дунайской крепости Доростол, в которой в это время находился сам Святослав. Как сообщает Лев, после вторжения армии Цимисхия болгары (ранее бывшие в союзе со Святославом) «переходят на сторону императора», еще более увеличивая его силы.
23 апреля Цимисхий подошел к Доростолу. На подступах к крепости был первый бой: "Росы, стяжавшие среди соседних народов славу постоянных победителей в боях (Святослав действительно не знал ни одного поражения)… дрались, напрягая все силы". Позднее русские и оборонялись на стенах крепости, и совершали почти ежедневные вылазки из нее. Армия Цимисхия имела безусловное «техническое» превосходство, употребляя, в частности, «военные машины», метавшие камни на большие расстояния: «каждый день от ударов камней, выбрасываемых машинами, погибало множество скифов» (русских). Но еще важнее было то громадное преимущество Цимисхия, о котором поведано в хронике византийца Иоанна Скилицы: он писал о воинах Святослава, что «на помощь им не приходилось надеяться. Одноплеменники были далеко, соседние народы… боясь ромеев, отказывали им (русским) в поддержке, у них не хватало продовольствия… К ромеям же каждый день притекали, как из неисчерпаемого источника, всевозможные блага и постоянно присоединялись конные и пешие силы». Русских же «внутри города терзал голод, снаружи они терпели урон от стенобитных орудий». Тем не менее ожесточенные сражения под Доростолом продолжались почти три месяца! Естественно, что Лев Диакон, который вообще-то отзывается о войске Святослава негодующе и даже просто злобно, все же написал: «…этот народ безрассуден, храбр, воинственен и могуч».
21 июля 971 года "на рассвете Святослав созвал совет знати… Когда они собрались вокруг него, Святослав спросил у них как поступить. Одни высказали мнение, что следует поздней ночью погрузиться на корабли и попытаться тайком ускользнуть, потому что невозможно сражаться с покрытыми железными доспехами всадниками, потеряв лучших бойцов, которые были опорой войска… Другие возражали, утверждая, что нужно помириться с ромеями… Тогда Святослав глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития подчинявшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой… Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; мы должны либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой». Не следует удивляться тому, что византийцы были осведомлены обо всем происходящем в лагере Святослава; Лев Диакон не раз говорит о многочисленных знающих русский язык лазутчиках, засылавшихся Цимисхием в расположение русских войск (это было обычным делом в высокоразвитой византийской военной практике). Но заветные слова Святослава переданы в «Повести временных лет», по всей вероятности, точнее:
«Уже нам некамо ся дети (некуда деться), волею и неволею стать противу; да не посрамим земле Русские, но ляжем костьми, мертвыми бо срама не имам. Аще ли побегнем, срам имам. Не имам убежати, но станем крепко, аз же пред вами поиду: аще моя глава ляжеть, то промыслите собою» (позаботьтесь сами о себе).
О том, что Святослав исполнил свое обещание – «пред вами пойду», – свидетельствовал Лев Диакон; «…выслушав речь своего повелителя, росы с радостью согласились вступить в опасную борьбу… они… построились в мощную фалангу и выставили вперед копья… с неистовой яростью бросался Святослав на ромеев и воодушевлял к бою ряды своих» (это происходило 21 июля 971 года, а сражения под Доростолом начались, как уже сказано, еще 23 апреля). Тогда лучший из византийских воинов, телохранитель Цимисхия Анемас, «вырвался на коне вперед… устремился на предводителя росов и, ударив его мечом по ключице, поверг вниз головой наземь, но не убил. Святослава спасла кольчужная рубаха и щит». Соратники князя тут же уничтожили Анемаса и с воодушевлением "начали теснить ромеев… Но вдруг разразился ураган… поднялась пыль, которая забила им (русским) глаза (Лев далее приписывает это божественному вмешательству в битву)… Ромеи преследовали их до самой стены, и они бесславно погибали. Сам Святослав, израненный стрелами, потерявший много крови, едва не попал в плен: его спасло лишь наступление ночи… Всю ночь провел Святослав в гневе и печали… Но, видя, что ничего уже нельзя предпринять против несокрушимого всеоружия ромеев (вспомним: к ним «каждый день присоединялись конные и пешие силы»), он счел долгом разумного полководца… приложить все усилия для спасения своих воинов. Поэтому он отрядил на рассвете (22 июля) послов к императору Иоанну". Святослав предложил следующее соглашение: русские «возвратятся на родину, а ромеи… не нападут на них по дороге… а кроме того снабдят их продовольствием… Император… с радостью принял эти условия» (значит, он вовсе не считал, что Святослав уже побежден и должен капитулировать без всяких условий). Для переговоров Цимисхий отправил к Святославу свое доверенное лицо – епископа Феофила. Итак, поражения в прямом смысле слова Святослав так и не потерпел. Согласно «Повести временных лет», он в конце сражения, "видев же мало дружины своея, рече в себе: «Пойду в Русь, приведу боле дружины», то есть собирался позднее вновь вступить в борьбу с Цимисхием.
После переговоров с Феофилом Святослав пожелал встретиться с самим императором – вероятно, захотел увидеть в лицо своего упорнейшего противника. Лев Диакон рассказал, как Святослав подплыл в ладье к берегу, у которого на коне, «покрытый вызолоченными доспехами», ожидал его Цимисхий: «Он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них… умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый… широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные… Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой. Сидя в ладье на скамье для гребцов, он поговорил немного с государем об условиях мира и уехал».
Так подробно (здесь приведены к тому же далеко не все детали) изобразил византийский историк Святослава, чувствуя, что он призван запечатлеть облик одного из величайших полководцев. Предельную простоту Святославова бытия отметила, как известно, и «Повесть временных лет»: «…не имел он и шатра, но спал, постилая потник с седлом в головах». Тот факт, что русский полководец, не победив Цимисхия, все же и не потерпел действительного поражения, ясно выразился еще и в следующем: после описанной встречи с императором в конце июля 971 года он, очевидно, еще долго находился на Дунае. Ибо на не столь далеком Днепре Святослав оказался уже поздней осенью. У грозных днепровских порогов его поджидали печенеги. Иоанн Скилица сообщает, что ранее Святослава на Днепр прибыл посол Цимисхия – уже упомянутый Феофил. Скилица уверяет, что, согласно договоренности Святослава с Цимисхием, Феофил должен был, в частности, предложить печенегам «беспрепятственно пропустить росов», но те, мол, «отказались» это сделать, недовольные-де примирением Святослава с Цимисхием. Едва ли можно верить этой версии; она, скорее всего, выдумана ради прикрытия низкого коварства Цимисхия, который только что оказал Святославу знаки высокого уважения. И, надо думать, Феофил, напротив, даже заплатил печенегам за нападение на возвращающегося на Русь Святослава. Воевода Свенельд, о котором шла речь выше, убеждал Святослава: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но гордый полководец не захотел обходить опасность. Правда, он отложил свое возвращение в Киев до весны, – вероятно, потому, что Днепр уже замерзал: "И остановился зимовать в Белобережье (у устья Днепра), и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и тут перезимовал Святослав. В год 972, когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него. Свенельд же пришел в Киев к Ярополку".
Ясно, что голодная зимовка окончательно подорвала силы уцелевших в войне с Цимисхием Святославовых воинов. Печенеги же, по своему поверью, стремились воспринять из сделанной ими «чаши» великую воинскую мудрость и доблесть погибшего полководца. Но византийский император не надолго пережил своего русского соперника: не прошло и четырех лет после гибели Святослава, и в начале января 976 года узурпатор Цимисхий, против которого не раз составлялись заговоры, был, согласно сообщению Льва Диакона, отравлен одним из своих приближенных. На византийский престол взошел законный император Василий II – внук того самого Константина Багрянородного, который в свое время заключил союз с Ольгой. При Василии союзные отношения Византии с Русью были восстановлены; есть сведения, что уже в 980 году сын Святослава Владимир отправил в Константинополь. Разумеется, между Ольгой и Святославом были определенные разногласия (так, мать очень огорчало его неприятие христианства, и она, очевидно, считала ошибкой его попытку прочно обосноваться в дунайском Переяславце). И все же сам поход Святослава на Дунай был естественным порождением того самого прочного союза с Византией, который утвердила именно Ольга. Сторонник узурпатора Иоанна Цимисхия Лев Диакон искажал реальность, пытаясь приписать Святославу агрессивные намерения в отношении пригласившего его на помощь императора Никифора. Святослав, начав затем борьбу против Цимисхия, предательски убившего его союзника Никифора, очевидно, полагал, что он действует вовсе не против истинных интересов Византии; нельзя не упомянуть, что в 987 году, через пятнадцать лет после гибели Святослава, когда на Руси правил его сын Владимир, в Византии вновь возник военный заговор против тогдашнего законного императора Василия II, Владимир без промедления послал шеститысячный отряд в Константинополь. Этот отряд явился вовремя, чтобы изменить ход войны и спасти Василия II» (вскоре император отдал свою сестру Анну в жены Владимиру). Василий II, обратившийся в 987 году за военной помощью к Владимиру Святославичу, без сомнения, досконально знал всю историю предшест-вующего приглашения – с той же целью – Святослава. Он родился в 957 году и в 963-м, после ранней смерти своего отца, Романа II (сына Константина Багрянородного) формально стал императором, но правил страной Никифор Фока (963-969) и, затем, убивший последнего Иоанн Цимисхий (969-976). Приглашение Святослава Никифором Фокой и последующая борьба русского князя с Цимисхием совершались на глазах юного Василия; когда Святослав был вынужден вернуться на Русь (осенью 971 года) Василию пошел пятнадцатый год. И если бы русский князь действительно проявил себя как «принципиальный» враг Византии и по сути дела как предатель (ведь он пришел в страну в качестве союзника), а не как враг узурпатора Цимисхия, едва ли бы Василий спустя всего полтора десятка лет решился бы пригласить в Византию Святославова сына, к тому же еще не принявшего Христианство, с крупной военной силой.
Василий II, не убоявшийся прихода войска Святославова сына, конечно же, знал суть действий русского князя гораздо лучше, чем все хронисты. По инерции представляют Святослава «антивизантийцем» и многие нынешние историки, но даже намерение Святослава сделать столицей Руси дунайский Переяславец, своего рода южный Петербург, вовсе не означало стремления завоевывать Византию и вообще вступать с ней в конфликт. Во времена Ольги и Святослава, благодаря различным по своему характеру, но все же, в конечном счете, устремляющимся к единой цели действиям этих, без сомнения, великих созидателей, в судьбе Руси впервые ясно обозначились черты великой державы.

Олег и Святослав - 1
Олег и Святослав - 2

Это к вопросу, набившему оскомину, про святых синодального периода, которых пропаганда преподносит в качестве доказательства истинности синодального культа. Мы об этом говорим уже семь лет, но народ во истину туп и зомбирован. Синодалам в головы вколочены определенные установки и они их автоматически ретранслируют. При этом сами они святых отцов не читают и ничего из их жития не знают, кроме растиражированных той же пропагандой шаблонов.
51.50

В своё время я обратил внимание на такой интересный момент русской истории как борьба русской версии Православия с официально навязываемой греко-византийской. И если греческая традиция ориентировала на внутреннюю углублённость духа, на самокопание, то русская традиция, по иафетитскому завету (распространение) направлена на расширение вовне, на реальную а не декларируемую вселенскость.
Да и письмена, якобы подаренные Кириллом и Мефодием, тоже не их изобретение. Так что праздник письменности - это новодел грекофилов.

Во всей обширной византийской литературе современной Кириллу и Мефодию, нет ни одного греческого источника, хотя бы единым словом об «изобретении ими славянских письмен» в 9-м веке. Так что если бы это дело совершилось в действительности, вряд ли бы византийские историки умолчали бы о таком важном событии. В действительности, те славянские письмена, найденные Константином в Корсуни заключали в себе ту азбуку, которая впоследствии была названа кириллицей, и вместе с начатками переводов была принесена Кириллом и Мефодием в Моравию а затем трудами их учеников и преемников утверждена в Болгарии, откуда вытеснила западнославянское письмо глаголицу, существо-вавшее у дунайских славян. В середине 9-го века значительная часть Черных болгар исповедовала православие, в то время как другая их часть оставалась в язычестве. Окончательному утверждению христианства мешала их раздробленность. Централизация дунайских славян при Борисе и руссов при Владимире быстро и положительно решил этот вопрос, когда крещение принимает верховный князь и дружина и сам процесс крещения получает государственную поддержку.

МАРКОМАННЫ и КВАДЫ (моравы и чехи)
Надо сказать, что в Великой Моравии Кирилл и Мефодий застали довольно пеструю картину христианообщинной жизни. Здесь одновременно сосуществовали и православные и католики и общины ирландско-британского толка, были и ариане.
Учитывая сложную религиозную ситуацию, Кирилл и Мефодий разработали свой вариант христианского учения, который был назван позднее кирилло-мефодиев-ской традицией. Это учение, учитывая своеобразие славянского мировоззрения, ориентировалось на раннее христианство, с единой формой христианской церкви и большим потенциалом веротерпимости.
В организационном плане это выражалось в том что епископы, согласно древ-неапостольским принципам, не назначались сверху а избирались. При этом центрами церковной жизни воспринимались храмы и монастыри а не митропо-личьи кафедры.
Такие организационные устои полностью соответствовали традициям славян-ской территориальной общины, совершенно не терпящей иерархии, навязыва-емой сверху. Вот почему кирилло-мефодиевская традиция стала очень популярна среди славянских народов. Хотя это учение и не было детально разработано, но оказало значительное влияние на сам характер христианизации славянских народов. При этом далеко не случайно, что эта традиция дольше всего сохраня-лась в Древней Руси. Стоит напомнить, что Киевская Русь, состоявшая, по сути, из трех частей представляла собой в этническом отношении конгломерат разных племен и народов с доминирующим славянским элементом. Иначе говоря, разные племена придерживались и разных религиозных обычаев.

Межплеменную рознь могла преодолеть только надплеменная религия, в которой «несть ни эллина ни скифа ни иудея». При этом, эта религия должна была предложить принципиально новые идеи о Боге, мире и человеке. И еще один момент должен был привлечь людей к новой религии, и почему Владимир отка-зался принять христианство из Рима. Все дело в том, что римская церковь активно использовала насильственные методы христианизации подпавших под ее влияние народов. Борьба прибалтийских славян, с которыми Киев поддерживал тесные связи, проходила на глазах Владимира. В римской традиции отрицалась возможность национального прочтения христианского вероучения. Сами новокрещенные народы включались в жесткую церковную иерархию, с полным подчинением Риму.
В противоположность этому, кирилло-мефодиевская традиция как бы продолжила славянскую традицию спокойного и уважительного отношения к чужим верованиям. К тому же в Киеве уже существовала община русов-христиан из Моравии. Учитывая эти моменты, становится ясным, почему процесс христианизации Киевской Руси растянулся более чем на столетие. А отдельные племена приняли новую веру только в 13 веке.

РУСЬ.
Вот велел Батый мудреца позвать:
" Ты ведь знаешь всё наперёд.
Как, скажи ты мне, эту землю звать
И какой в ней живёт народ?

"Ты пришёл на Русь", - отвечал старик! -
Ты пришёл на Русь, хан Батый.
Это вся земля - журавлиный крик.
Журавлиный крик слышал ты?
Никому из вас непонятен он...
А зимой метель здесь чудит.
Эта вся земля, что медвежий сон -
Не буди. Пускай лучше спит.
Выпал, хан, тебе беспокойный век,
Да уж видно так суждено.
Эта вся земля - половодье рек -
Лучше с нею быть заодно.

Ты спросил меня, здесь народ каков?
Что сказать тебе ? Видишь сам.
Слышишь , свист плетей, слышишь,
слышишь стук подков -
Разогнал их всех по лесам.
Не понять тебе, что у них за жизнь.
Ты, великий хан, сын степей.
Этот весь народ, что степная рысь
Или прочь ступай, иль убей.
Коль князья придут, мой премудрый хан,
На поклоны их ты не льстись.
Ты поймал коня, затянул аркан.
Но постой, ещё не садись.
Приведут к тебе светлооких жён,
Ты покорности их не верь.
Все смирны они под пасхальный звон,
Как смирён порой хищный зверь.

Ох, бессилен я! И тебя, Батый,
Затомили здесь соловьи.
Словно дикий мак полонянок рты-
Порусеют внуки твои.
Не с того плеча ты надел кафтан -
По себе его перешей -
Иль потонешь в нём, мой отважный хан,
Не губи орду, пожалей.

Но не слышишь ты. Ты победой пьян,
Не вино ты пил, не кумыс.
Ты пришёл на Русь, ты попал в капкан.
Берегись, Батый, берегись!

Ольга Шаврова.

Спаси Христос, Александр!
Умный был мудрец у Батыя!
Слава Богу за всё!!!

Приведут к тебе светлооких жён,
Ты покорности их не верь.
Все смирны они под пасхальный звон,
Как смирён порой хищный зверь.



Господи, благослови Александра и Ольгу.

Сегодня занимался сожжением черновиков, ходил на поле и сжёг два мешка (прости Брэдбери). Но вот наткнулся на выписки из Дмитрия Иловайского и решил пока повременить с аутодафе. Мысли уж очень актуальные. А именно – почему именно Православие отвечает русской ментальности и русскому психотипу. Читаю:

Почему в Англии католицизм легко сменился протестантством а в Ирландии он упорно держался? У турок – ислам, а у могнолов буддизм?
В Речи Посполитой протестантство имело некоторое время большой успех, но иезуиты легко с ним справились. Но почему те же иезуиты не справились с ним в большей части Германии?
Видимо, какие-то особенности этносов имели решающее значение в промыслительном замысле Творца. Не потому ли и турки, оглашённые вначале христианским учением, легко отступили к исламу. А этот же ислам раскололся на суннитскую и шиитскую ветви, в связи с этническими особенностями турок и персов. Христианизация сербов – это одно, грузин – другое, Руси – третье, а южных славян и центрально-европейских народов – совсем четвёртое. И если смотреть с этой т.зр., то насильственное внедрение христианства в форме крестовых походов приобрело характер межэтнического столкновения двух этносов германского и славянского. Причём, германский мир англов, франков, бургундов и саксов, предрасположенный к военному решению духовных проблем, под предлогом христианизации язычников-славян, осуществлял, по сути, этническую экспансию. Отсюда и такие формы этой экспансии как орденские, сатанинские по сути, союзы рыцарей. Отсюда же и формы славянского сопротивления насильственной римо-католической экспансии. Но если у Новгородского князя Александра Невского это было вооружённое сопротивление Св. Руси германо-католикам с их передовыми отрядами рыцарями-сатанистами, то в Центральной Европе это трагическое сопротивление славяно-венетских этносов, связавших себя с уходящим в прошлое язычеством, приняло форму национального противодействия насильственной германизации и латинизации, что не отвечало конечным целям Промысла Божия – оглашения христианской проповедью всех народов. При этом надо иметь в виду, что силовые формы введения христианства св.Владимиром имели на Руси свои причины, на своей, так сказать, грекоправославной почве. При этом надо иметь в виду, что и сам католицизм не сразу приобрёл устойчиво антиправославные формы и в оглашении апостольской проповедью народов Зап.Европы приняли участие ещё православные тогда монахи и святители. Особенно интересным в этом смысле было влияние ирландского монашества, очень авторитетного в своё время не только у западных христиан, но и на востоке Европы.

Не знаю, почему, но сегодня меня основательно торкнуло по новому взглянуть на политический миф о Киевской Руси. То что Несторианская летопись была политическим заказом, в этом уже нет сомнений. То что вся никоно-киевская пропетровская историография работала на западную точку зрения о недавности и невежестве славян это тоже логично. Абсолютно игнорируется трёхсоставность Руси, на которую указывает Дмитрий Иловайский как на Таманскую, Киевскую и Северо-Варяжскую. Это тоже понятно. Игнорируется Хазарская зависимость Киева и последующее устранение Аскольда, не исполнившего историческую задачу РЕАЛЬНОГО центра - Ладожско-Новгородской Руси. Отсюда и засилие германских академиков в Русской академии, вплоть до революции - более 90 процентов, отсюда и засилие малороссов в высшей церковной иерархии, отсюда и грекофильное антирусское оболгание русской письменности и культуры, насаждение местечковой келейности вместо союза сердец Сергия Радонежского. И т.д. и т.п. Просто не могу в ум вложить, как можно было объявить всё дониконовское русское православие антихристианским!

Ладожско-Варяжская Северная Русь против мифа не только норманнской теории, но и мифа о центральной роли периферийной Киевской Руси.


Древнейшая валаамская рукопись «Оповедь», повествуя об Андрее Первозванном, называет племена, сквозь которые он прошел« прошел Голядь, Косог, Родень, Скеф, Скиф и Словен … достиг Смоленска … и Славянска Великого и, Ладогу оставя, в ладью сев, … на Валаам пошел».

В начале IX века Ладога находилась во власти варягов. Согласно убедительно реконструированному А. А. Шахматовым тексту древней северной летописи, "Словене, и Кривичи, и Меря, и Чудь (то есть славянские и финские племена, жившие в ладожском регионе) дань даяху Варягам", и "те насилие деяху Словеном и Кривичем и Мери и Чюди. И въсташе Словене и Кривичи и Меря и Чудь на Варягы, и изгнаше я (их) за море, и начаша владети сами собе. Словене свою волость имяху… и посадиша старейшину Гостомысла; а Кривичи свою, а Меря свою, а Чюдь свою. И въсташа сами на ся воевать, и бысть межю ими рать велика и усобица… И реша (сказали) к собе: «поищем собе князя, иже (который) бы владел нами и рядил ны (нас) по праву».

А варяги, стало быть, рядили не по праву.

Согласно поздней (XVII века), но сохранившей целый ряд древнейших сведений «Иоакимовской летописи», Гостомысл возглавил борьбу с варяжскими насильниками, но позднее, уже после смерти Гостомысла (844 год), ладожане опять-таки именно "по повелению или завещанием его (Гостомысла) призвали… князя себе Рюрика".

Ныне общепризнанно, что Рюрик (Рорик) – всецело достоверная личность, сын (ютландского) конунга, родившийся в начале IX века (как полагают, около 817 года) и имевший яркую, изобилующую всякого рода «поворотами» судьбу, которая запечатлена во многих западноевропейских источниках; см. об этом, 1994 года статью филолога и историка С. Н. Азбелева.

Особенное внимание привлекают следующие западные сведения о Рюрике-Рорике: его приглашали в восточную (фрисландскую) часть Нидерландов «управлять, для того чтобы оградить Фрисландию от грабительских наездов других викингов», – и те же задачи он, как полагают, выполнял и на Руси; деятельность Рюрика в западно-европейских источниках освещается с 826 по 873 год.

Рюрик-Рорик, как и его отец конунг Хальвдан, был в союзнических отношениях с германским императором в 814-840 годах Людовиком I Благочестивым – т.е. с сыном и наследником власти Карла Великого. Людовик в 826 году окрестил Рюрика, правда, позже тот вернулся к язычеству, а впоследствии утвердил его в качестве правителя Фрисландии, ранее этот пост занимал – по воле Карла Великого – отец Рюрика. Однако сын Людовика, Лотарь, ставший императором после смерти отца, дважды «отбирал» Фрисландию у Рюрика – в 843 году – до 850-го, и, окончательно, в 854 году. И не исключено, что именно поэтому Рюрик ответил согласием на приглашение стать правителем в дальней Ладоге. Рюрик, по летописи, прибыл в Ладогу значительно позднее – в 862 году. Однако многие летописные даты IX – первой половины Х века (о чем еще не раз пойдет речь) заведомо не точны – подчас они отличаются от истинных на целое десятилетие. В упомянутой «Иоакимовской летописи» есть сведения о том, что матерью Рюрика-Рорика была дочь Гостомысла.

Видные современные специалисты по древней истории и археологии Северной Руси А. И. Кирпичников, И. В. Дубов и Г. С. Лебедев пишут в своем исследовании «Русь и варяги», что с целью закрепить свое положение на Руси Рюрик около 874 года вступил в брак с представительницей одного из местных знатных родов, Ефанда, по известиям, извлеченным В. Н. Татищевым из Иоакимовской летописи

Город Ладога в устье Волхова, вблизи озера Нево (Ладожского) возник раньше Киева, – вероятно, еще в середине VIII века, но начал играть «государствосозидающую» роль позднее; сначала он являлся узловым пунктом торговли. Согласно восходящим к древнейшей традиции северным летописям, первым правителем здесь был «старейшина» Гостомысл. Имя или прозвище Гостомысл связано, возможно, со словом «гость» (купец, торгующий с иными странами и городами), и поскольку Ладога была – по крайней мере, в начальный период своей истории – международным торговым городом, выдающийся гость-купец вполне мог оказаться во главе.

О Гостомысле говорится в целом ряде современных ему западноевропейских хроник, где указана даже дата его кончины – 844 год. Его известность на Западе объясняется либо тем, что Гостомысл нередко бывал в торговых городах на южном берегу Балтийского моря, в то время принадлежавших западнославянским племенам, либо (есть и такая версия) тем, что он сам происходил из одного из этих племен, но переселился в Ладогу (в настоящее время ряд историков и археологов полагает, что значительную часть населения Северной Руси составили пришельцы из западнославянских земель).

Известно из преданий, что ободричами некогда правил князь Годлав, женившийся на Урмиле, дочери Новгородского князя Гостомысла из династии Владимира Древнейшего, княжившего в сер 6-го века по Р.Х.

Одно из племен лютичей было представлено ингевонами или ваграми, северо-западную группу славян представляли раны, они же Руяне, населявшие остров Руга, он же Руян ( фольклорный Буян), ныне онемеченный Рюген. В море, называвшемся Варяжским, где начинался путь «в греки», на острове Руян находился центральный город Ральсвик, бывший важнейшим торговым центром Балтики. На острове находился культовы центр западных славян Аркона со святилищем Святовита-Свентовита.

Обращает на себя внимание композитный этноним варяги-русь. Дело в том что русы, хотя и проживают в местах поселений славян, все же, в отличие от них, более консервативны в отношении кровно-родственных отношений, напоминая варну воинов Ригведы.Славяне занимались мирными делами вайшьев – промыслами, земледелием, скотоводством и не были профессиналами в воинском деле. Внешним видом они отличались тем, что стригли свои волосы в кружок. А варна кшатриев-вэринговварягов «кормилась» военной добычей и «воинскими наемными услугами». Русы-вэринги жили в военных поселках и брили голову, оставляя на темени оселедец – клок волос.

В 6-м веке Прокопий Кесарийский упоминает варнов. «Варны осели на севере от реки Истра и заняли земли, простирающиеся до Северного океана и до реки Рейна, отделяющего их от франков и других племен, которые здесь обосновались… Некий муж по имени Гермегискл правил варнами.»

В 8-м и начале 9-го века Карл Великий дарует варинам закон единый с англами «Правду англов и вэринов или тюрингов»

В 8-м веке на территории будущей Франции появляется Варангевилл на реке Роне - в Бургундии, а в 915 году Вэрингвик (варяжская бухта) – в Англии. На севере Скандинавии до сих пор имеется топоним Варангерфьорд. В Саксонии Северная марка называлась также Маркой Вэрингов и в начале 11-го века.

Основным направлением переселений варинов-варягов стало восточное побережье Балтики. А поскольку на восток они переселялись вместе с отдельными группами русов-ругов, живших по берегам Балтийского моря, то и возникло в Повести временных лет составное название варяги-русь. При этом летописец специально оговаривает, что русь – это не шведы, не норвежцы и не датчане. В Восточную Европу варяги приходят в середине 9-го века и появляются вначале в северозападных землях среди ильменских славян а затем спускаются к среднему Поднепровью. В 871 году (когда,согласно традиционной датировке, в Северной Руси давно уже правил Рюрик) на Западе были осведомлены, что в Восточной Европе имеются два правителя с титулом кагана (хагана) – хазарский и норманнский – о чем известно из дошедшего до нас письма германского короля (в 843-876 годах) Людовика к византийскому императору Василию I (867-886). В Константинополе с 837 по 843 год находился высокообразованный араб Муслим ал-Джарми, который написал затем фундаментальное сочинение о Византии и соседних с ней странах, включая Русь. Оно не дошло до нас, но послужило основой для множества позднейших произведений арабских географов и историков. Сведения о «русах», восходящие к ал-Джарми, таковы: "… они живут на острове среди озера, причем остров занимает пространство в три дня пути… и покрыт лесами и болотами… У них есть царь, которого называют «каганом русов».

Может имелась в виду вся лесная и болотистая территория, расположенная между озерами Ладога и Ильмень (с севера на юг двести двадцать километров по соединяющему их Волхову. И уж во всяком случае речь шла, конечно же, не о Киеве, не о Южной Руси.

Ныне ранняя история Северной Руси, в частности, глубоко исследована и осмыслена в ряде работ археолога и историка Д. А. Мачинского. Д. А. Мачинский показал, что послы русского кагана в Константинополь, возвращавшиеся оттуда домой через Рейн, двигались этим путем, без сомнения, не в Киев, а через Балтику в Ладогу: "…возвращаться через Нижний Рейн из Константинополя в Киев (как полагают некоторые) было бессмысленно, в то время как путь из низовьев Рейна в Ладогу был уже проторен.Город Дорестад в низовьях Рейна, как явствует из данных археологии, с середины VIII века был связан прямыми торговыми связями со Швецией и Ладогой, и с конца 830-х гг. (т. е. как раз во время посольства из Руси) его «держал» Рюрик Ютландский, чье вероятное тождество с русским Рюриком, обоснованное еще в XIX в., подкреплено соображениями ряда исследователей. Послы хакана «народа рос» при проверке оказались «свеонами» , что опять же говорит о Северной Руси, так как для 830-х гг. присутствие заметной прослойки скандинавов в Киеве исключено, а в Ладоге они археологически улавливаются с 750-х гг. Итак, не позднее 830-х годов в Северной Руси имелось государство, правитель которого присвоил себе тюркско-хазарский титул «кагана». Южная же Русь в это же самое время (что четко определено в летописях) оказалась – при преемниках Кия – под властью Хазарского каганата. Титул «каган», как уже отмечено, сохранялся в Северной Руси и в 871 году – то есть при Рюрике.Очень многозначителен сам тот факт, что скандинавские правители на Руси назывались не «конунгами», а «каганами»; это ясно говорит об их вхождении в местный, восточно-европейский контекст. Каган был именно и только «русским», так или иначе противопоставив-шим себя владевшему южной Русью хазарскому кагану и у которого он с середины IX века начал отвоевывать приднепровские земли.

В имевшейся в распоряжении одного из первых русских историков В.Н. Татищева составленной в XVII веке Иоакимовской летописи (вскоре утраченной) сохранилось известие о том, что поляне (то есть киевляне), притесняемые хазарами, послали на север к "Рюрику преднии (знатные) мужи просити да поедет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вои с ним отпусти". Иными словами Рюрик поставил перед Аскольдом задачу организовать в Киеве форпост Ладожско-Варяжской Северной Руси. Интересно, что сообщение это свидетельствует, в частности, о том, что киевская ветвь восточнославянских племен воспринимала власть северорусского кагана не как нечто чуждое, «норманнское», но как родственную – в конце концов, «свою» – государственность, под рукой которой она стремилась оказаться. Например, тексты договоров с Византией "свидетельствуют, что «варяжский» князь Олег (то есть уже первый преемник Рюрика) и «варяжская» знать клянутся перед византийцами не Одином и Тором – скандинавскими богами, а Перуном и Волосом – чисто славянскими божествами". Это, без сомнения, очень существенный показатель, убеждающий, что варяги действительно влились в собственное бытие Руси. В арабских известиях о варягах на Руси утверждается, что они «ходят в дальние места с целью набегов, а также плавают на кораблях в Хазарское море, нападают на корабли и захватывают товары… у них нет посевов и пашен. И они пользуются обычно славянскими посевами». По сообщению «Повести временных лет», на Руси «въста род на род и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся»… А помимо того – как было показано выше – Северной Руси угрожал тогда Хазарский каганат, уже завладевший Южной Русью. И согласно той же «Повести…», два Рюриковых «мужа», Аскольд и Дир, отправились в Киев, и жители города поведали: «мы седим… платяче дань козаром. Асколд же и Дир остаста в граде сем…»В «Иоакимовской летописи» этот эпизод изложен так: «Славяне, живущие по Днепру… утесняемы бывши от казар, иже (которые) град их Киев и протчии обладаша, емлюще дани тяжки и поделиями (работами) изнуряюще… прислаша к Рюрику преднии (знатные, главные) мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вои (воины) с ним отпусти. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вои, повоева… козар».

Когда посланцы Хазарского кагана и девяти иудейских старцев-судей впервые явились в Киев за данью, им был предложен русский обоюдоострый меч, как дань со значением: именно меч был олицетворением скифского бога войны Ареса. Куява-Киев платил дань хазарам и участвовал в военных предприятиях кавказских хазар. Не только Киев, но и зависимые от него племена платили дань хазарам - древляне по черной куне, радимичи – по шелягу, а северяне (сербы) неизвестно чем. И продолжалась эта зависимость вплоть до конца правления Аскольда и Дира
. bastyon.com/verbatym?video=1&v=b620c80c7...616001761bbd18c4a184

Чем же занимались хазаролюбивые укры-киевляне времён их древнего "украинства" ?

Вот интересно, если бы встретились Александр Сергеич, автор песни о Вещем Олеге и Михаил Задорнов, с энтузиазмом рекламировавший поход Олега на Царьград. Удивительно, но они бы не сошлись во мнениях. Почему? Это были разные Олеги, о которых хитренько замалчипает полянин Нестор, прокиевский блогер. «Молчание» жуликоватого Нестора о другом Олеге Поствещем (и походах его времени) объясняется нежеланием помнить о нем. Почему же?
В конце 18 века Христиан Фризе приводит рассказ о русском князе времен Игоря и Ольги. Звали его то ли Олегом то ли Александром. А был он сыном самого князя Олега Вещего. После смерти Олега, захватившего Киев, Игорь, который по летописной версии доводился ему племянником, изгнал своего двоюродного брата в Моравию, где тот был в 940 году провозглашен королем. После этого братья помирились и даже заключили союз. В распоряжении Фризе были источники моравского происхождения.
В 945 и 947 гг Олег Второй (Поствещий) он же Александр ведет войны против угро-гуннов, но на р.Мораве потерпел от них поражение. В 948 году он пытается отобрать у гуннов Велиград, но снова безуспешно, ибо «король угрогуннов» укрепился в Ольмюце. Снова война в 945 году. Последовал ряд побед а потом снова поражение. В 950 году против угро-гуннов выступил с большим войском герцог баварский Генрих. Это сообщение подтверждается и другими источниками. Воспользо-вавшись обстановкой, Второй Олег Александр, снова поднимается и ждет при этом помощи от Киевского союзника Игоря, но тут приходит сообщение о гибели Киевского Игоря.
Правление «второго» Олега подтверждается составленным в середине Х века «хазарским письмом», повествующим о событиях конца 930 – начала 940-х годов. В письме речь идет о тогдашнем правителе Хазарского каганата Иосифе, о византийском императоре Романе I Лакапине (919-944) и о «царе Руси» Хлгу (Олеге). Цитируем новейший перевод фрагмента этого письма, принадлежащий А. П. Новосельцеву:"…во дни царя Иосифа …злодей Романус послал большие дары Хлгу, царю Руси, подстрекнув его совершить злое дело. И пришел тот ночью к городу Смкрии (позднее Тмутаракань) и захватил его обманным путем… И стало это известно Булшци (по-видимому, высокий хазарский титул) он же Песах хмкр (иранский или, вероятнее, хорезмийский титул), и пошел тот в гневе на города Романуса ( византийские города в Крыму) и перебил всех от мужчин до женщин… И пошел он оттуда на Хлгу и воевал с ним четыре месяца, и Бог подчинил его Песаху… Тогда сказал Хлгу, что Романус побудил меня сделать это. И сказал ему Песах: если это так, то иди войной на Романуса, как ты воевал со мной, и тогда я оставлю тебя в покое. Если же нет, то умру или буду жить, пока не отомщу за себя. И пошел тот и делал так против своей воли и воевал против Константинополя на море четыре месяца. И пали там его мужи, так как македоняне (в Византии правила тогда Македонская династия) победили его огнем (имеется в виду горючая смесь – «греческий огонь», не гаснувшая даже на воде; состав ее не вполне выяснен и сегодня). И бежал он, и устыдился возвращаться в свою землю и пошел морем в Прс (Персию) и пал там он сам и войско его. И так попали русы под власть хазар".
Рассказ о судьбе Хлгу- Второго Олега, с того момента, как он отправился на Константинополь, целиком и полностью достоверен (кроме одной детали: Олег Второй, очевидно, пошел в Персию – точнее, в подчиненную тогда Ирану южную часть нынешнего Азербайджана, – опять-таки не без диктата хазар, поскольку речь шла о походе на враждебных Каганату мусульман). Все сказанное в «хазарском письме» подтверждают современные (или близко отстоящие от события) византийские, западноевропейские и арабские источники,
А. П. Новосельцев заново исследовал сочинение арабского хрониста Масуди, писавшего как раз в начале 940-х годов о «царе славян» по имени «ал-Олванг» (это близко к «Олегу-Александру»), – притом о нем говорится как о современнике хрониста: «…царь ал-Олванг, у которого много владений, обширные строения, большое войско и обильное военное снаряжение. Он воюет с Румом», – то есть с Византийской империей. В «хазарском письме» видно, что полководец Песах стремится не до конца сокрушить Хлгу-Олега, а заставить его воевать с Византией, ибо для нападения на Константинополь нужен был морской поход, а флота, кроме русского, не имелось. С другой стороны, Каганат преследовал цель ослабить одновременно и Византию, и Русь, ввергнув их в противоборство. Поход Руси 941 года был тщательно исследован в работах историка Н. Я. Полового и выяснилось, что русское войско, подойдя 11 июня 941 года на многочисленных ладьях к Босфорскому проливу, разделилось на две неравных части. Небольшой отряд воинов – мы бы его назвали теперь десантом – рванулся вперед, высадился на берег и стал громить предместья Константинополя, между тем как на основную массу русского флота неожиданно напали византийские корабли, обрушив на него «греческий огонь». Это произвело на наблюдавших с берега морской бой «десантников» ошеломляющее впечатление. Видя, как загораются одна за другой русские ладьи, они решили, что флот погиб, борьба бессмысленна, и с наступлением ночи отправились под покровом темноты на своих немногих ладьях в обратный путь – в Киев.
Однако, основная часть флота, потерпев жестокий урон от «греческого огня», отнюдь не погибла, а двинулась на восток (путь на север, в Киев, преграждал византийский флот), к берегам малоазийских провинций Византии и воевала там свыше трех месяцев. Воссоздав этот ход событий на основе анализа всех имеющихся источников, Н. Я. Половой обратился затем к хазарскому, и стало ясно, что «хазарское письмо» дополняет их: согласно ему, флот воевал с византийцами «на море четыре месяца», а затем отправился не на Русь, а дальше на восток – через территории Каганата в города враждебных хазарам прикаспийских мусульман, – о чем сообщает и ряд арабских источников. Так, тогдашний правитель города Бердаа (ныне – Барда в Азербайджане, в ста километрах от границы с Ираном) иранец Марзбан ибн Мухаммед, рассказал своему современнику – арабскому хронисту: «И вступили мы в битву с русами. И сражались мы с ними хорошо и перебили из них много народа, в том числе их предводителя», – то есть, без сомнения, Олега, – уцелевшие же русы «ушли к Куре (реке) и сели на свои суда и удалились». Это произошло в конце 943 – начале 944 года. Стоит отметить, что, согласно Новгородской летописи, смерть постигла Олега «идущю за море». И не от коня.)))
В Архангелогородском летописце сообщается именно о таком положении дела. "Иде Олг (Поствещий) на Греки… и приидоша ко Царюграду… – сказано здесь. – Бысть же тогда царь Роман (правил с 919-944 гг.) и посла(л) патрекея Феофана (именно патрикий Феофан командовал в 941 году византийским флотом!) с воины на русь; огненым строением пожже корабля руския, и возвратишася русь восвояси без успеха; потом же… на третье лето (то есть в 944 году) приидоша в Киев". Таким образом, первоначально в летописи именно Олег возглавлял поход 941 года и затем погиб «за морем», но позднее он был почти во всех летописях «заменен» Игорем, поскольку этого требовала вымышленная версия о единстве династии (Рюрик – Игорь – Святослав). Не упоминается в летописи и состоявшийся ранее поход Руси в те же прикаспийские земли, имевший место между 912 и 917 годом (точная дата не установлена), – то есть, по-видимому, в начале правления того же – «второго» – Олега.Масуди, писал в 943 году о первом (в 910-х годах) походе Руси на Каспий. «Около 500 судов» из Руси, – сообщал Масуди, – приплыли по Черному морю к Керченскому проливу, где "находятся хорошо снаряженные люди хазарского царя. Их задача – оказывать сопротивление каждому, кто идет с этого (Черного) моря… Когда суда русов доплыли до хазарских войск, размещенных у входа в пролив, они снеслись с хазарским царем, прося разрешения пройти через его землю… и таким образом достичь Хазарского (Каспийского) моря… с условием, что они отдадут ему половину добычи, захваченной у народов, живущих у этого моря. Он разрешил им совершить это беззаконие… Суда русов разбрелись по морю и совершили нападения… Русы проливали кровь, делали что хотели с женщинами и детьми и захватывали имущество. Они рассылали отряды, которые грабили и жгли… тысячи мусульман были убиты… Русы пробыли на этом море много месяцев… Когда русы набрали добычи… они двинулись к устью Хазарской реки (Волги) и снеслись с хазарским царем, которому послали денег и добычи, как это было договорено между ними. Хазарский царь не имел морских судов, и его люди не умели обращаться с ними; не будь этого, мусульманам от него было бы больше бед (то есть русы выполняли ту задачу, которую хазары не могли выполнить сами ). Ларисийцы (наемная хорезмийская гвардия Каганата) и другие мусульмане царства (Хазарского) узнали о том, что натворили русы и сказали царю: «Предоставь нам расправиться с этими людьми, которые напали на наших мусульманских братьев…» Царь не мог им помешать, но послал предупредить русов, что мусульмане решили воевать с ними. Мусульмане собрали войско и спустились вниз по реке (Волге), ища встречи с ними… Битва между ними длилась три дня, и Аллах даровал победу мусульманам. Русы были преданы мечу, убиты и утоплены… Насколько можно было подсчитать, число тех, кого мусульмане убили на берегу Хазарской реки, было около 30 тыс."
Н. Я. Половой справедливо писал об этом походе Руси, а также о позднейшем, состоявшемся и 943-944 годах (после похода на Константинополь), что эти "набеги Руси… помогали хазарам устоять не только против опасности с юга… но и укрепляли позиции хазар… в борьбе с Русью. Пропуская русских удальцов на Каспий, хазары без затраты собственных сил наносили мусульманам Закавказья весьма серьезные удары и, не пошевелив даже пальцем, присваивали к тому же половину добычи. Таким образом, русские, задачей которых являлась, несомненно, ликвидация Хазарского каганата (что и осуществил лишь в 960-х годах Святослав), сами укрепляли это государство, нанося удары… врагам Хазарии".
Более сложен вопрос о первом походе, хотя в сведениях Масуди очевидно вырисовывается коварнейшая «игра» хазарского царя. Вместе с тем едва ли русские приплыли к хазарской заставе в Керченском проливе без всякой предварительной договоренности и должны были еще (как считал Масуди) «снестись» с хазарским царем, находившимся в Итиле, – то есть на расстоянии около тысячи километров даже по прямой линии! Поскольку никаких сведений о нападении Каганата на Русь в 910-х годах нет, естественно полагать, что хазары так или иначе «соблазнили» русских совершить этот поход на Каспий, обещая богатую добычу. Эта «страница истории» принадлежала Олегу II, а не Олегу Вещему.

Александр, вам как учёному большой респект, невозможно жить во лжи, над пропастью...

Олег Крым пишет: Александр, вам как учёному большой респект, невозможно жить во лжи, над пропастью...

Спасибо, Олег. Я всего лишь бывший учитель, наблюдающий параллели в истории. Вот здесь я напоминаю любителям мартовских и февральских поздравляшек. На Бастионе некоторых сталинистов, советскотоскующмх заблокировал и напомнил фильм нелюбимого мной Шевкунова. Но то что это талантливый журналист это несомненно.

Заглянул по случаю в Илью. Чтобы напомнить, что и сам Тихон Шевкунов как синодальная иерархия перед 17- м, активно участвовал в цифровизации (как келейник Иоанна Крестьянкина) и вакцинации (как иерарх гундяевской иерархии)

ИЛЬЯ
Война на Украине - это не локальный конфликт, а острие нового мирового порядка. Здесь сосредоточена тенденция, складывающаяся веками, поэтому данная локальная проблема не решается локальными методами, она решается, исключительно, глобальным изменением.
Освобождать нужно не только Новороссию, но и Украину, и Россию, и Белоруссию, весь мир, всю вселенную, потому что враг, это не «укропы», враг это сатана, отец лжи, и его сила масонского морока, и прячется эта сила не в Днепропетровске, в хабад-центре, враг находится внутри нас, он здесь, в нашем уме.
Глобальная политика изначально создается в пространстве действия духовных сил, поэтому ноги исторических процессов всегда растут из религиозных общин, если быть точным, то в основном, из иудейских религиозных общин. Они на земле реально самые умные, эта гениальность, конечно же, инфернальная, но на то и щука в озере, чтобы карась клювом не щёлкал. Задача православного народа, гениальность сборища сатанинского победить Божьей премудростью, тогда мы голове седьмого зверя нанесём смертельную рану, а седьмая голова зверя - это и есть седьмое языческое царство, то есть, новый мировой порядок.
Мироздание имеет духовные территории, одни принадлежат силам света, другие- силам тьмы. Примерно, как в фильме «Ночной дозор», и, в соответствии, с целью полагания, политики выбирают на площади каких энергий возводить здание своей политической игры. Проблема русского мира, конкретно, заключается в том, что на территории светлых сил уже более ста лет никто ничего не строит, поэтому, собственно, православная цивилизация наша проиграла в пух и прах, проиграла новому мировому порядку. Нельзя создать победоносную политику, не встроив ее в систему определенных духовный сил мироздания. Нельзя рулить историей без оперирования духовно-историческими потоками ангельских сил, тех сил, что, собственно, и создают всё наше бытие. Ангелы подчиняются человеку, но человек должен владеть священно-царственной премудростью, чтобы соображать, как рулить ангельскими силами, а через них и всем миром. Вот так это делается. Вся информация об устройстве мира, о закономерностях его бытия и судьбах человечества, всё это есть в апокалипсисе. Мы сейчас живем в период седьмого дня творения, поэтому и духов у нас семь и всего остального тоже по семь: печатей, ангельских труб, чаш гнева, цветов радуги, всего остального. Семь духов Божиих- это фундаментальные энергии мира, поэтому всё, что над ними надстраивается имеет семиричную структуру. Задача человечества- познать творение Божие, и когда мы это сделаем, когда весь мир в нашем уме соберется в целое, мы познаем любовь Бога.
Господь поэтапно описывает вот таким образом, посредством посланий, все семь уровней, и объясняет, что да как нужно делать на каждом этаже. Что нужно делать, чтобы всё время побеждать и продвигаться вверх. Главная задача- пробраться на седьмое небо, где живет любовь и получить главный приз- престол в Небесном Царстве, то есть стать богоподобным царственным священником. В этом, собственно, и заключается суть спасения. Таким образом, Святая Русь- это территория Божественного света, здесь, в зависимости от духовного уровня, благодать сияет по-разному, звезда от звезды рознится, как известно, но никогда не угасает, вот что важно. Энергия такого явления как церковь, базируется на двух столпах: во-первых, из духовного учения, то есть, особой премудрости, хранящей суть веры, во-вторых, из священства. Священство, собственно, и приводит эту премудрость к жизни, священство сеет зерна веры в души людей и направляет весь внутренний строй жизни народа в определенное русло. В реальности, наша официальная церковь, как была поставлена на масонские рельсы за синодальный период, так и катится по ним прямиком в восьмой вселенский собор, и далее, в электронный концлагерь, так что русская православная церковь играет на стороне масонов.
По факту, мы имеет мертвую, не живую церковь, молчащую, не проповедующую, не выполняющую свою миссию в миру, спрятавшуюся от боли и страдания народа, живущую в соглашательстве с богоборческой системой нового мирового порядка, не возвышающую своего голоса против запредельных беззаконий, творящихся на нашей земле. Аборты, пропаганда скотского образа жизни, порнуха в совершенно открытом доступе, буквально, в один клик, миллионы наших детей с ранних лет впитывают всё это дерьмо в свои души. И почему наши архиереи не встают грудью на пути всего этого безобразия?! Это их работа, они генералы воинствующей церкви земной, и у них есть всё для этого, есть все возможности, административный ресурс церкви способен в короткое время собрать, буквально, миллионы людей!
Существующее мироустройство целиком и полностью противоположно заповедям Бога, и почему наши начальники об этом помалкивают, не призывают народ бороться с этим чудовищным злом?! Русский народ гибнет. Русские впитали в себя бессмысленный американский образ жизни, в основном, весь наш народ живет ради денег и удовольствия, а гедонизм - это путь в ад. Человек спасается только в церкви. Священноначалие, по факту, склонило головы перед масонами, перед этими слугами сатаны! Вы только подумайте, по факту опять же, наша официальная церковь признает главенство власти и законов князя мира сего, а заповеди Божии почему-то ушли куда-то глубоко на второстепенное место.
Масоны сказали, что церковь не должна совать свой нос в их темные делишки. «Хотите жить спокойно, не мешайте нам гнать русский народ в электронный концлагерь!» И всё отличненько, всех всё устраивает. По сути, получается, что у архиереев наших, у них сложился паритет с сатанистами, у них симбиоз такой, любовь: «вы нас не трогайте, а мы вас не будем трогать». А масонам только это и нужно, они даже храмы начали строить для нас. Эта программа «200 храмов» на чьи деньги строится? На масонские. «И концерты православные сделаем вам на Красной площади, всё что хотите, любую пыль в глаза, только миссию не развивайте, и веру живую не пробуждайте, не надо ничего трогать, пусть всё остается как есть, русский народ, он наш, он наша добыча, это достояние ада. Сидите да помалкивайте в тряпочку, радуйтесь своим 3%». Поэтому грядущий царь, в первую очередь, будет разбираться с нашим генералитетом в рясах, спросит: «по какой такой причине они оставили поле боя, почему бросили на произвол всю страну, весь народ?»

Размышляя о хазарокиевской Руси, якобы независимой, моя мысль проводит параллели с современными угрозами Трампа и смотрит, кто же примирил Европу с гунноболгарами и русью? ЦЕРКОВЬ. А где же она сейчас?

Западноримский император Валентиниан III -й, кто он? По характеристике современников, это был трусливый и развратный правитель, за которого фактически правила его мать. Сестра Валентиниана Галла Плацидия как нежелательное лицо, удобное для претендентов на власть, была сослана в Константинополь «за аморальное поведение». А в Восточной империи император Марциан, приведя в порядок государственные дела, смело уклонился от преждних договоров с болгарогуннами и предложил Риму союз против Аттилы, который стремился к подтверждению прежних договоров о ежегодных выплатах. Поводом к римоуннскому конфликту явилось письмо Галлы Плацидии к царю гуннов Аттиле с объяснением в любви. Престарелый Аттила тут же воспользовался сложившейся ситуацией и, опираясь на письмо, официально посватался к сестре Валентиниана. Т.е. произошло то, чего больше всего боялся римский кесарь. Но ощутив поддержку Везиготского Теодориха, враждующего с Испанскими и Африканскими вандалами, и получив предложение от византийского авантюриста Марциана об антигуннском союзе, Валентиниан приободрился и «отказал в сватовстве» 70-летнему «жениху».

Разумеется, для Аттилы это стало поводом к началу военных действий и 7-го апреля 451-го года они начались. Войска Аттилы переправились через Рейн. Для прикрытия тыла, вдоль византийских границ встали сторожевые дружины. А на пространстве остальной Европы начался всеобщий небывалый погром. Вскоре сильнейшие города Галлии и Германии пали, наполнившись всадниками в мохнатых шапках. К слову, об этих же шапках-папахах вспомнят почти через 14 веков на Елисейских полях в 1813 году. А тогда, в 451 –м многие города Галлии всё же были новокрешённые и были прикрыты от гнева гуннов молитвами западноевропейских тогда ещё вполне православных святых. Да и что удивительного, ибо они проповедовали тогда еще среди неевропеизированных англами, саксами и германцами лужско-славянских язычников.
Тогда, в 451-м, в ближайшее окружение 78 летнего Аттилы входили опытные гунно-славянские полководцы Велемир, Тодомор и Видомор. Кроме них, Аттила был особенно расположен к Ардарику, вождю готоязычных гепидов(кстати, недальновидно). Войсковым писарем у него служил Орест, отец будущего последнего императора Рима Августула (дословно Августишки))).
Наконец ведущий полководец Рима Аэций (талантливый полководец, кстати) собрал войска для решающего сражения. Две полумиллионные армии сошлись на Каталаунских полях. Ныне это французский Шалон-на-Марне. Подошли легионы из Савойи, Пьемонта, Милана, к ним присоединились ненавидимые русами и гунноболгарами везеготы во главе с Теодорихом. Поставив везеготов на правом фланге, сам Аэций возглавил левое крыло, состоявшее из римских легионов. В центре он поставил недавно покоренных (в 445 году) а потому ненадежных галльских аланов а также поморских винделиков, франков и бургундов. Ими осуществлял руководство воевода Сангибан. Короче, вроде румынов и испанцев времён Второй мировой.
14 июля Аттила сел в седло и, сидя на коне, первым бросил копье в сторону неприятеля. С традиционным криком царских скифов «Царь начал! Пойдем за царем!» конная лавина гуннов, алан и гепидов устремилась на неприятеля. Этой стремительной атакой ненадежный центр воеводы Сангибана был прорван, гунны стали теснить и отрезать левое крыло с везеготами. Теодорих пытался вдохновить свои войска и носился перед рядами своих войск. Разумеется, ему не удалось избежать полного окружения и последующего избиения везиготов гуннами. В пылу схватки конунг Теодорих упал с коня и был затоптан своими же воинами.
Что касается легионов Аэция, то о них ничего не сообщается, как будто они и не участвовали в сражении. Но это не так, поскольку битва продолжалась до глубокой ночи. От крови трехсот тысяч павших размокла земля а окрестные ручьи и родники так окрасились кровью, что раненые не могли утолить из них жажду.
Сын Теодориха Форисмонд был ранен в голову и тоже упал, но был спасен своими телохранителями. Сам Аэций также едва не оказался в плену. На следующий день Аттила был готов продолжить сражение и снова построил войска, но Форисмонд, ставший во главе везиготов, запросил у него мира и, оставив заложником своего племянника Валтария, покинул римские легионы, отправившись в Аквитанию, поскольку не желал сражаться за чуждые готам интересы. Вполне разумное решение. Что касается славянского центра Аэция, то воевода из славян Меровей-Винделик открыто перешел на сторону гуннов. Это был тот самый Меровей, основатель православной династии Меровингов, царь Галльской Вандалии, династию которого потом сверг франк Карл. Остались лишь основательно потрепанные римские легионы Аэция, которые отступили к Риму. За ними и последовал Аттила.
Валентиниан обратился к Византии, требуя себе помощь. Марциан отдал приказ войскам, расположенным в Иллирии, Македонии и Фессалии, идти на соединение с римлянами, но Аттила упредил это соединение. Пройдя через Альпы, он взял город Аквилею, на века поменяв его имя, ставшее по имени вендов Венецией и появился перед Миланом, взял его приступом и расположился станом при реке Минчио.
Кроме Милана были заняты Конкордия, Падуя, Верона, Бергам, Павия и в целом была захвачена вся Сев. Италия. Наконец, войска гуннов готовы были устремиться к Риму. А там уже ожидали повторения ужасов 410 года, полагая, что нынешние завоеватели ничем не лучше везиготов, в общем-то вполне оправданно в связи с тамошними нравами. Валентиниан с сенатом пали духом, но решили сопротивляться. И тут для миротворческой миссии предложил свою кандидатуру вполне православный папа Лев. С его участием и было решено направить посольство к Аттиле с мольбою о пощаде. Так Промыслом Божиим произошла встреча двух великих людей: православного святителя и языческого царя гунно-болгар.
Посольство, возглавленное папой Львом, сопровождали бывший наместник в Африке Тригетий и бывший консул Авиэн. Аттила благосклонно принял послов, но выставил жесткие условия, которые должен был принять Рим для своего сохранения. Помимо легализации самочинно занятых гуннами восточных областей империи и ежегодной дани золотом, Аттила потребовал от римлян «жезл властителей мира», которым они владели более тысячи лет. Император согласился на все условия. Когда из настежь открытых ворот Вечного города навстречу победителю вышла торжественная процессия в составе всего духовенства и папы Льва, в окружении сенаторов, православный святитель поднес гуннскому царю как величайшему полководцу скипетр обладателей мира, завитый в мирный договор.
Так закончилось время Первого Рима. Наступала эпоха национальных христианских государств. И теперь уже гунно-болгары, разделившись на дунайских, камских и Черноморских, должны были повести борьбу за свое национальное самоопреде-ление, передав историческое лидерство славяно-руссам. Смерть Аттилы последовала в 454 году. Его сыновья в 467 году отправили посольство в Царьград, требуя возобновления торговых договоров, но император Лев воспользовался тем что Гуннигардия была втянута в войну с персами и отклонил требования Куявы. к Карпатские и Задунайские области отпали, как и Паннония и Мизия. А между тем дела в Иверии и Армении складывались для руси неудачно. Персы преследовали русские войска и дошли даже до Хазарии, где овладели Белой Вежей. И это был уже конец Болгаро-русской Гуннигардии, огромной державы, основанной на трех этносах: гунно-болгарах, руссо-венетах и остроготах.

Отличительные особенности древнерусского православия.

В связи с недавним сенсационным опубликованием «Русского летописца», альтернативного источника начальной русской истории, наше внимание привлекает совершенно иная точка зрения непрокиевского происхождения на роль Варяжско-Ладожской ( как вариант Варяжско-Великославянской) Руси в отношениях с хазарозависимым Киевом.
Вспомним, что до призвания Рюрика, по сообщению «Повести временных лет», на Руси «въста род на род и быша в них усобице, и воевати почаша сами на ся»… Согласно той же «Повести…», два Рюриковых «мужа», Аскольд и Дир, отправились в Киев, и жители города поведали: «мы седим… платяче дань козаром. Асколд же и Дир остаста в граде сем…»
В «Иоакимовской летописи» этот эпизод изложен так: «Славяне, живущие по Днепру… утесняемы бывши от казар, иже (которые) град их Киев и протчии обладаша, емлюще дани тяжки и поделиями (работами) изнуряюще… прислаша к Рюрику преднии (знатные, главные) мужи просити, да послет к ним сына или ина князя княжити. Он же вдаде им Оскольда и вои (воины) с ним отпусти. Оскольд же, шед, облада Киевом и, собрав вои, повоева… козар».
Налицо обращение к профессионалам в ратном деле. Увы, хазары сумели подчинить Аскольда своей воле (заставили его совершить в 860 году поход на враждебный Каганату Константинополь, куда Кий ранее «ходил» с миром».
Как следствие, тогда уже в Киев отправился Олег, который свергнул Аскольда, а затем снова «повоева казары». Но оказывается что и Рюрик с самого начала Ладожского правления вынужден был противостоять Хазарскому каганату. Более того, еще до Рюрика, в 830-х годах, варяжский правитель Северной Руси (тот, которого местное население в ответ на насилия «изгнаша» варягов «за море») принял титул «кагана», утверждая тем самым свою независимость от хазарского кагана. В 871 году, согласно дошедшему до нас тексту послания короля Людовика Немецкого (813-876), «вождь норманнов» назывался «каганом» («хаканом»), и этим вождем был явно Рюрик. Так что противоборство с хазарами началось еще до Рюрика и поход им назначенного «мужа» Аскольда в Киев имел противохазарскую направленность, хотя и не принес победы., поскольку Аскольд «прогнулся» под хазар.
Исходя из последующих событий, следует вывод, что не Аскольд а Олег Вещий является объединителем Древней Руси по торговой оси «из варяг в греки», т.е. территории Ладожско-Варяжской и Днепрополянской Руси; именно его деятельность прочно упрепила ось Ладога - Киев.
Однако для воссоединения с «осевой» Таманской Русью, он должен был ещё и одержать победу над Хазарским каганатом. Но эту задачу выполнял уже его потомок. А. П. Новосельцев, анализируя ряд летописных сообщений, свидетельствующих о жестокой борьбе Аскольда с Хазарским каганатом, утверждает, что для Древнерусского государства «на первом этапе его существования главным был хазарский вопрос». И далее следует вывод: "Пока север и юг не были объединены, борьба с хазарами большого успеха не приносила. И лишь когда северный князь Олег объединил Киев и Новгород а вначале – Ладогу, тогда настал черед Черноморской Руси.
Как установила С. А. Плетнева, «хазары сохранили всю правящую верхушку побежденных народов, связав ее с собой вассалитетом», поэтому освобождение Олегом Днепровской Руси от хазарской власти началось со свержения подчинившегося хазарам Аскольда.
Интересен экономический аспект противостояния хазарам.
В торговле того времени главную роль играли серебряные дирхемы – арабские монеты, которые поступали на Русь и в соседние страны через Хазарский каганат. Но в последней четверти IX в., доступ серебра, приток монет, в Восточную Европу был искусственно приостановлен. Приток монет возобновляется лишь в начале Х в., когда серебро идет через Волжско-Камскую Болгарию из державы Саманидов в обход Хазарского каганата. Что это значит? А это значит, что Олег оказался настолько серьезным врагом Каганата, что последний устроил экономическую блокаду Руси. Ну и как дополнение, противостояние Олега Хазарскому каганату вело к сближению с Византийской империей, которая с 840-х годов была в самых враждебных отношениях с Каганатом. М. Н. Тихомиров так писал об отношении к Византии этого Пушкинского Олега Вещего: "Договор не имеет никаких намеков на враждебные отношения между русскими и греками…" и «никаких указаний на осаду Царьграда русскими… мы не имеем» .
А что пишет автор ангажированной ПВЛ? Как определил один из виднейших специалистов в области русско-византийских отношений М. В. Левченко, «Данное в «Повести временных лет» описание похода 907 года на Константинополь, «взято из славянского перевода жития Василия Нового и из продолжателя Амартола, которые использованы также для рассказа о походе Игоря» (то есть походе 941 года). Т.е. налицо перенос Олега Второго на Олега Вещего.

Нужно заметить, что Олег Второй (или Александр Олегович) не удержал Северно-русской стратегической инициативы, о чём косвенно свидетельствует византийский император Константин VII, сообщая, что в середине Х века русская митрополия уже не существовала, что стало результатом победы Хазарского каганата над Русью на рубеже 930- 940-х годов. По-видимому, при Олеге противоборство Руси с хазарами осуществлялось в союзе или даже при прямой поддержке Византии.
При Олеге Вещем не только создалось единое русское государство, простирающееся от Ладоги до Киева: это государство выступило как полноправный участник, «субъект» исторического бытия евразийского региона, в котором уже действовали три мощных империи – Византия, Хазарский каганат и Арабский халифат. В изложении независимого Русского Летописца перенос княжеской ставки из Новгорода в Киев. выглядит по-другому, нежели в ПВЛ. Олег захватывает Киев и переносит туда свою ставку. Зачем? Из ПВЛ это неясно. Из Русского же Летописца видно, что перенос ставки обусловлен удобством походов на Византию. Как только ставка перенесена, тут же начинается непрерывная череда военных походов на Византию. Более того, князь Святослав, как человек особенно воинственный, вообще переносит свою ставку на Дунай, чтобы удобнее и ближе было ходить походами на Царьград. Становится понятным, почему антихазарский князь-полководец Святослав, сокрушивший казавшийся непобедимым Хазарский каганат, отчего-то решил покинуть Киев.
"Не любо ми есть в Киеве быти, хочю жити в Переяславци на Дунаи, яко то есть середа земли моей, яко ту вся благая сходятся: от Грек злато, паволоки, вина и овощеве разноличныя, из Чех же, из Угорь сребро и комони, из Руси же скора и воск, мед и челядь", - так летописец пересказал речь Святослава перед боярами.
Два поколения спустя киевский митрополит Иларион в знаменитом "Слове о Законе и Благодати" напомнит о том, что крестивший Русь Владимир - не безродный счастливец, оказавшийся у руля огромного государства. Он был "внуком старого Игоря и сыном славного Святослава... Не в худой и безвестной земле они владычествовали, а в Русской, о которой знают и слышат во всех четырех концах земли".
Так что Иларион и его современники хорошо понимали, о чем идет речь, У Святослава были сторонники и в Болгарии, и в Венгрии, и даже в самой Византии. И Святослав не случайно называл Переяславец "середой", то есть центром, сердцевиной "своей" земли. Т.е. речь вполне могла идти о планах создания центра будущей державы и разумеется ни Ольга, ни киевские бояре замысел Святослава не одобрили. Что же касается Ольги, то около 959 года, как следует из западных хроник и некоторых русских хронографов, княгиня Ольга при императоре Романе приняла крещение по греческому обряду. В Иоакимовской летописи Святослав представлен воинствующим язычником и сама гибель князя оценивается как Божья кара за насилия в отношении христиан. Но так ли всё однозначно?
Отправляясь в Болгарию, Святослав и не мог рассчитывать лишь на язычников. Поскольку и Болгария, и Венгрия, и другие подунайские земли были в орбите христианского мира. При этом, во всех этих странах продолжалась борьба разных христианских общин, так что многие принявшие христианство князья и вельможи по образу жизни мало чем отличались от язычников.
Из византийских источников следует, Константинополь стремился опереться, прежде всего, на православных христиан в Болгарии, и в этом он преуспел. Но противников религиозной зависимости от Византии было немало и среди болгарских христиан. Разумеется, эти христиане неизбежно искали альтернативу. у Святослава. Так что, помимо нижнего Подунавья, его сторонники находились и в Западной Болгарии, где сильнее были стремления к политической и религиозной независимости и где еще несколько десятилетий будет существовать самостоятельное славянское государство, тогда как разоренная Восточная Болгария войдет в состав Византии. Да и самом Киеве нет никаких следов зависимости киевской христианской общины от Константинополя. И дружинники, и купцы - варяги-русы - противостоят грекам без каких-либо различий по религиозному признаку. Иными словами, нет никаких признаков в пользу того, чтобы русские христиане более симпатизировали грекам, чем язычники.

Когда и при каких условиях появились первые христианские общины в Киеве - мы не знаем. Около 867 года крещение приняли росы, ранее совершившие нападение на Константинополь. Об этом сказано в послании патриарха Фотия. С IX века упоминается и митрополия "Росия". Но это не киевская митрополия! "Росия" существует и позднее, вплоть до XII века, независимо от Киевской Руси. Митрополия эта обнимала территорию Восточного Крыма и Таманского полуострова, где издавна располагалась Русь Тмутараканская. Т.е. речь шла о Таманской, о Таврической Росии.

Первая Киевская христианская община
Достоверные сведения о наличии в Киеве христианской общины относятся к середине X века. О ней мы узнаём из помещенного в летописи договора князя Игоря с греками 944 года. Киевская знать и купцы, участвующие в заключении договора, представляют две равноправные общины: языческую и христианскую. Язычники клянутся на оружии именем Перуна, а христиане в Константинополе клянутся в верности слову церковью Ильи в Киеве, а в Царьграде подтверждают эту клятву в Ильинской церкви. Сообщив об этом, летописец пояснил, что это киевская церковь, "яже есть над Ручаем, конецъ Пасынъче беседы и Козаре", которая была в прошлом соборной церковью варягов-христиан.
То, что Святослав имел серьёзные намерения в отношении создания новой империи говорит то что перед уходом на Дунай князь распределил земли между сыновьями. Старшему, Ярополку, поручил Киев, Олегу досталась Древлянская земля и Владимиру - Новгород.
Отметим мимоходом, что сын Свенельда (тот ещё фрукт) Лют заехал в древлянские охотничьи угодья, видимо, претендуя на эту землю, за что был убит Олегом. Ярополк по наущению Свенельда убил брата. А Владимир бежал за море, оставив Новгород посадникам Ярополка. Вернулся он уже с варяжскими наемниками, взял Полоцк, убив княжившего здесь Рогволода, а затем взял и Киев. И вот, став единоличным правителем Руси, Владимир проводит реформу, являющуюся загадкой для исследователей русской версии православия.

Языческий ингредиент
"Постави кумиры на холму вне двора теремного, - сообщает летописец, - Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь". Хотя у основных групп славян жреческие касты еще не сложились, этим богам приносились жертвы, в том числе, если верить летописи, человеческие ("сыны, и дъщери"). Например, в 983 году в жертву были принесены отец и сын варяги-христиане.
Неясно, какой же принцип положен при отборе "кандидатов" в пантеон? Из немецких хроник известно, что на острове Рюген жрецы почитались выше королей (князей). При этом Владимирский языческий пантеон не включал скандинавских божеств и пришедшие с Владимиром варяги молились не Тору и Одину - главным скандинавским божествам, а Перуну. Но мог ли стать Перун богом-объединителем славян?
Как дружинный бог, Перун был возвышен над всеми остальными божествами. Именем Перуна и Велеса клялись русские послы при заключении договора с греками в 911 году. Именем Перуна клялись и дружинники Игоря. Перун и Велес упомянуты в договоре Святослава 971 года. Облик Перуна, воспроизведенный в пантеоне, довольно ясно указывает и на источник: именно так выглядели некоторые боги балтийских славян. На Эльбе, еще и в XVIII веке четверг назывался "днем Перуна" - "Перундан", подобно тому, как у германцев этот день посвящался аналогичному богу Доннеру ("Доннерстаг"), а у французов - Юпитеру ("жеди").
В форме Перкунаса это божество известно у ряда восточнобалтийских племен, живших по морскому побережью. Долго и прочно культ этот держался в Новгороде. И все-таки общеславянским, да и вообще славянским, он, видимо, не был, в славянском пантеоне у него были сильные соперники. Вряд ли случайно, что бессмертное "Слово о полку Игореве" его даже не упоминает, тогда как Даждьбог занимает самое почетное место. Именно его потомками считаются в поэме сами русичи. Так что культ Перуна на Руси не имел того общего значения, которое признается за Даждьбогом и некоторыми другими божествами. На Перуна опиралась дружина. Основная же масса населения смотрела на него как на грозного, но все-таки не слишком симпатичного бога.
А вот Велес из пантеона почему-то исчез, хотя изображение его осталось в торговой части города у впадения в Днепр Почайны. Этот покровитель торговли и поэзии (Боян - "Велесов внук" в "Слове о полку Игореве") очень был популярен у северных славянских племен. Так что отсутствие Велеса в пантеоне связано с каким-то конфликтом внутри Киева, причем конфликтом устойчивым: ведь и в договоре Игоря это божество не упоминается, хотя затем у Святослава оно вновь появится.
В пантеон не попал и Сварог, хотя сыном его почитался Даждьбог (он же Сварожич), и, следовательно, в пантеоне он косвенно присутствовал. Но Сварог - это высшее небесное божество, функции которого все-таки в значительной степени взял на себя Перун. А это не могло не вызывать противодействия у язычников, поклонявшихся сыну Сварога. Примечательно, что и у лютичей - одного из славянских балтийских племен - почитался более других Сварожич, называемый у них также Радегастом. Отсюда следует , что Перун почитался далеко не всеми балтийскими славянами, может только варинами-варягами.
Не на этот ли конфликт с наемниками-варягами указывается в летописи, возникший у князя, в результате которого часть их ушла в Византию и Владимир вынужден был искать компенсации этой потери, прежде всего, среди киевлян.
А поиск иной социальной опоры предполагает неизбежные уступки в их пользу. Так что трон Перуна закачался, и чем более златоусый и среброглавый громовержец стремился удержаться насилием, тем более он терял приверженцев.
Возникает ряд вопросов к самому Владимиру. Почему Владимир знакомится с христианством лишь в изложении заезжих послов и философов, тогда как в самом Киеве имеются христианские общины, и с азами новой веры здесь вполне можно было познакомиться? Да и где же крестился сам Владимир? Почему летопись и древние авторы ничего не сообщают о форме организации христианской церкви при Владимире, если само язычество "национальной" религией никогда не было?
В "Повести временных лет" - в рассказе о кончине печерского игумена Феодосия (1074 г.)упоминается Иаков-мних, автор «Памяти» . Умирая, Феодосий рекомендовал на свое место этого Иакова. Однако, несмотря на рекомендацию, монахи не приняли кандидата, мотивируя тем, что он не был постриженником Печерского монастыря, а пришел "с Льтеца", то есть из монастыря, существовавшего на реке Альте близ Переяславля Русского. Иаков располагал какими-то, не названными им летописными сочинениями. Он утверждает, что крестился князь в "десятое лето" по вокняжению, то есть в 987 году, и жил после крещения 28 лет, что соответствует указанной им дате "памяти" - 15 июля 1015 года. И, наконец, Иаков дает выборку из какой-то хроники, написанной без абсолютных дат, а ориентированной на годы правления князей, где оказывается, что Корсунь Владимир брал "на третье лето" после крещения, то есть в 989 году.
Сам поход здесь оправдан намерением привести "люди крестианы и попы на свою землю", дабы научили "людей" "закону крестианьскому".
М. Д. Приселков (1881–1941) , отдавая приоритет Иакову , основное внимание уделил первоначальной организации церкви, форме ее зависимости от внешнего центра. Таковым ему представлялось Охридское (западноболгарское по факту сербское) патриаршество в болгарской державе Самуила (997–1014) а не Константинопольское , поскольку Русь стала одним из главных объектов болгарской эмиграции.
Таков изначальный «болгарский окрас» русского христианства. Никольский считал существенным, что "и в летописи, и в житиях, и в былинах христианство Владимира одинаково обрисовывается как вера, свободная от аскетического ригоризма" . Владимир, по Никольскому, принимал такую веру, которая не стесняла жизнерадостности. Такое христианство он обнаруживал на Руси в годы правления самого Владимира и позднее Ярослава. Исток оптимистической идеологии он искал на западнославянской почве, тогда как Болгария представлялась ареной двух потоков, идущих из Византии и от западных славян.
Десятинная церковь прокорсунская
Чтобы дать объяснение факту учреждения митрополии греческого подчинения лишь при Ярославе, т.е. спустя полвека после крещения, надо взглянуть, на какую же письменную традицию опиралась Десятинная церковь. И видим, там, что «десятинцы» - это «корсунцы». Корсунское сказание даже по своей внешней направленности не является прогреческим, и поддержка корсунских традиций означала в это время вызов грекофильским настроениям, очевидно, распространенным у определенной части тогдашних политиков, не допустивших канонизации русского князя Владимира. Возглавляла эти силы, конечно, греческая митрополия, которая препятствовала и канонизации Бориса и Глеба. Почти по всем важнейшим вопросам политической и идейной истории Руси X–XI веков неизменно сталкиваются проваряжская (контрвизантийская) и антиваряжская (грекофильская) линии.
«Варяжский окрас»
О ведущей роли варягов в христианизации Руси писал Н. Коробка, который, в частности, указал на любопытный факт: в одной молитве наряду с Кириллом, Мефодием, чешским святым Войтехом названы скандинавские святые Магнус, Канут, Албан, Олаф и Ватулф. Интересно упоминание в саге об Олафе Трюгвасоне о "совете" принять крещение, якобы поданном им Владимиру.
Ярослав утвердился в Киеве с помощью варягов и колбягов, Женившись на Ингигерд - дочери свевского конунга, она же внучка ободритского (из земель балтийских славян) князя в 1019 году, он передал в «вено» княгине Ладогу, где обосновалась ее многочисленная скандинавская свита.
Именно со времени Ярослава усиливается самобытный характер русского православия и варяги-русь активно проникают в Византию. Не случайно в качестве главного инициатора создания печерской церкви Богородицы назван в Киево-Печерском патерике варяг Шимон, который пришел еще к Ярославу, будучи изгнан своим дядей из родной земли, это его сын Георгий Шимонович сопровождал Юрия Долгорукого в Суздальскую Русь в качестве ростовского тысяцкого.
Знамениями различных политических движений и идейных течений стали усобицы между Ярославичами. В 60–70-е годы XI века на противоположных позициях оказались Изяслав и Святослав.
Первое изгнание Изяслава из Киева в 1068 году совершалось при активном участии Антония Печерского, впоследствии сам изгнанный вернувшимся в следующем году Изяславом.А вот Феодосий склонялся к поддержке Изяслава.К слову, в Печерском монастыре последователем византийской ортодоксии в монастыре был Антоний, а не Феодосий.
Итак, клирики Десятинной церкви противопоставляли Корсунь Византии не только потому, что эта греческая колония политически тяготела к Таманской Руси. Само корсунское христианство не может быть отождествлено с константинопольским. Здесь пользовались иным летосчислением, что, так или иначе, означает и особое понимание всемирной истории. Здесь почитались "западные" святые Мартин и Климент, практически игнорируемые в Византии. Титмар Мерзебургский, побывавший в Киеве в 1017 году, называет Десятинную церковь храмом Климента, поскольку в ней имелся придел в честь Климента. Из бесед с Ярославом епископы вынесли, что авторитет Климента на Руси стоит очень высоко, это самый почитаемый святой на Руси, где получил иную интерпретацию, отличную как от Запада, так и Востока, и не случайно здесь отмечалась не память святого, а дата перенесения его мощей - 30 января и именно перенесению мощей было посвящено специальное "Слово" Кирилла Философа.
Заметим по ходу, Климент - ученик апостола Петра и четвертый папа римский - один из первых христианских мучеников, сосланных в Корсунь и сброшенный там в море с якорем на шее около 101 года при императоре Траяне. О Клименте знали во всем христианском мире, но особенно почитался он в Риме, поскольку был учеником Петра и римским папой, и отчасти в Корсуне, где непосредственно пострадал.
Обретение Кириллом мощей Климента произвело неизгладимое впечатление на корсунян. С этого времени это едва ли не самый почитаемый здесь святой, что и не удивительно: все-таки захоронение было именно у Корсуня.
Нарастающий вал почитания этого святого охватил и Западную Европу, куда Кирилл доставил мощи святого а вот в Константинополе.никто не заинтересовался находкой миссионера. Здесь вообще нигде не упоминалось о поездке Кирилла в Корсунь, хотя миссия его носила важный государственный характер.
Два года спустя Кирилл вместе с братом отправился в Паннонию и Моравию с просветительской миссией у славян. Мощи Климента он захватил с собой. В честь Климента создаются храмы. Ему посвящаются несколько славянских произведений - самого Кирилла и его учеников. Климент становится как бы символом единства христианской церкви, единства Востока и Запада. Может быть, поэтому его культ не встретил сочувствия у Фотия. В конечном счете, Кирилл подарил сокровище Риму. Там мощи были помещены в храме, посвященном Клименту. В этом храме был в 869 году похоронен и рано ушедший Кирилл. На Руси сохранились некоторые славянские сочинения, посвященные Клименту. Они были известны там и в XI веке. Но Десятинная церковь внесла и свой собственный вклад
Слух о том, что на Руси почитают этого святого и располагают какими-то важными для почитания атрибутами, был настолько широко распространен в Западной Европе, что, когда в 1048 году в Киев отправились сваты - Роже Шалонский с двумя епископами - просить руки дочери Ярослава для французского короля Генриха, посольство получило попутное задание проверить достоверность молвы. И каково было удивление посланцев Франции, когда они узнали, что все именно так и обстоит. Сам Ярослав показал епископам голову Климента и его ученика Фива, погибшего вместе с учителем. Правда, он уверял, что именно он вывез их из Корсуня. Нет никаких оснований сомневаться в том, что мощи Климента и Фива уже были в Десятинной церкви со времен Владимира.
В "Слове на обновление Десятинной церкви" провозглашается, что Киев "тем же поистине всех град славне имея всечестное тело твое". Вывод следовал явно не в пользу византийцев: Климент - ближайший к апостолам и превосходящий "всех святостью, по божьей милости прибыл от Рима убо в Херсонь, от Херсоны в нашю Рускую страну", дабы стать ее заступником и покровителем. Так что греки-де нам не указ. Отсюда и возрастание политической роли Киева, который возвышался над другими русскими городами. Ну а в самом Киеве, естественно, первенствовал клир Десятинной церкви, где непосредственно помещались драгоценные святыни и где, очевидно, совершались празднества с прославлением покровителя Русской земли. Так,Десятинная церковь оказывается притягательным центром мощного идейного течения, противостоящего византийской ортодоксии. Ратуя за полную самостоятельность русской церкви и непосредственную связь русского христианства с учением святых отцов, клирики Десятинной церкви постоянно подпитывались сочинениями и идеями, приходившими из славянских стран, прежде всего тех областей, где более и долее всего сохранялось влияние кирилло-мефодиевской традиции.
Для понимания специфических особенностей раннего русского христианства надо обращаться не только к Болгарии, но и к Моравии, и вообще к землям подунайских славян, где развертывалась деятельность Кирилла и Мефодия. Примечателен факт: будучи в Польше, Изяслав(он же Дмитрий) оставил покров для гробницы св. Войтеха в Гнезно, следовательно, ведя переговоры с Римом, он боролся именно за славянскую церковь и славянское богослужение на национальных языках.
А в в Чехии XI столетия происходила борьба между латинским и славянским богослужением. Центром славянского богослужения с 1033-го по 1097 год был Сазавский монастырь, где почитались русские святые, и даже имелись их мощи, которые мог доставить тот же Изяслав. Сюда, на окраину, из века в век высылали поверженных политиков и еретиков, что со временем должно было породить, во-первых, широкую веротерпимость, во-вторых, сочувствие к жертвам произвола в метрополии.
Для понимания вероучительной ситуации на Дунае необходим более глубокий экскурс в историю распространения здесь христианства. Афанасий Александрийский решительно разошелся с императором Константином по вопросу о месте церковной иерархии в государстве, настаивая, с одной стороны, на "независимости" церкви от светской власти, а с другой - на строгой иерархичности внутри ее. «Варвары», у которых власть еще не обособилась от общины, не могли принять церковную иерархию, претендующую, по существу, на верховное господство над всеми ими. Этим и может быть объяснен тот факт, что некоторые варварские племена принимают христианство в арианском варианте.
В середине IV века среди готов распространял арианство Вульфила, переведший на готский язык Библию. Несмотря на противодействие приверженцев язычества, христианство в целом распространяется у готов довольно быстро. Довольно скоро арианство распространяется также у вандалов, аланов, ругов, лангобардов и других племен. Сами вандальские вторжения в значительной мере были реакцией на преследования ариан со стороны государственной церкви. А эти преследования в "вандализме" ничуть не уступали вандалам.
ИРЛАНДИЯ
Помимо арианских общин в Западной Европе вообще и в Подунавье в частности, значительным влиянием пользовались ирландские миссионеры. Христианство в Британии и Ирландии начало распространяться сравнительно поздно, примерно в III веке. Но в ходе варварских завоеваний на континенте во многих районах христианство было оттеснено язычеством, тогда как острова, прежде всего Ирландия, оставались недосягаемыми для внешних военных вторжений. Поэтому за Ирландией даже закрепилось название "священного острова".А там подчеркнутое внимание к ветхозаветной тематике отличало ирландско-британскую церковь. Подобные акценты можно обнаружить и в кирилло-мефодиевской традиции. И вообще, ветхозаветная тематика, выходя за рамки византийского канона, имела широкое хождение в Европе IX–X веков, причем она держалась обычно у тех церквей и течений в христианстве, которые сопротивлялись усилению иерархии как Константинополя, так и Рима.
Судьбы Британии и Ирландии разошлись из-за внешнего вмешательства: англосаксы вместе с другими выходцами из районов, прилегающих к Северному и отчасти Балтийскому морям, в V веке захватили юго-восточную часть Британии. В результате значительная часть бриттов переселилась в Арморику, где возникло особое кельтское государство Бретань. Другая часть бриттов была оттеснена на западные полуострова (Уэльс и Корнуэлл). Англосаксы были язычниками, бритты - христианами.Антагонизм их принимает и религиозный характер, причем бритты отказываются даже от попыток обращения своих врагов в новую веру. И если все-таки среди англосаксов появляются последователи британской церкви, то заслуга в этом скорее ирландских миссионеров, нежели собственно бриттских.
Именно антагонизм бриттов и англосаксов позволил позднее Риму распространить свое влияние на последних. Но те же самые причины побуждали бриттов держаться своих традиционных верований.
Ирландия находилась в гораздо лучшем положении. Этот остров вообще никем не завоевывался в начале нашей эры. Он избежал римской оккупации, сюда не дошли ни франки, ни англосаксы. В свою очередь, остров оказывался прибежищем для гонимых на континенте еретиков, в особенности «еретиков», державшихся ранних христианских установлений.В VI веке, когда на континенте народы в основном устраивались уже на новых местах после переселений, ирландская церковь была на подъеме, и на континент хлынули десятки тысяч миссионеров с проповедью Слова Божьего. Рим явно не выдерживал конкуренции с ними даже у себя дома, и это ожесточало папский двор против заморских просветителей. Ирландцев обвиняют во всевозможных ересях, прежде всего в пелагианстве и иудаизме.
Ирландец Пелагий был современником Августина (он умер в 418 году) и его наиболее решительным оппонентом. Августин стремился поставить мирян в полную зависимость от духовенства, без которого простой смертный вообще не имел возможности общаться с Богом. Пелагий же настаивал на том, что каждый человек имеет свободу воли и только от него самого зависит возможность "спасения". Совершая добрые дела, следуя божественным заповедям, он может получить желаемое без какого-либо вмешательства со стороны церковной иерархии. Это был вызов складывающейся церковной иерархии, и на III соборе в Эфесе в 431 году пелагианство было осуждено как ересь. Главной причиной расхождений в данном случае являлись притязания римских пап на верховное правление, на фактическое господство над всеми местными церквами. Ирландская церковь не могла принять этих притязаний уже в силу специфики своего устройства, да и понимания сущности христианства.




Кельты в Европе издревле отличались особенной склонностью к мистике, и вообще по сравнению, скажем, с германцами большую роль отводили верованиям и обрядам, а жрецы у них обычно почитались выше королей. Кельтское язычество знало и использовало письменность, а знания в рамках их верований ценились достаточно высоко. И с переходом в христианство кельты сохраняли тягу к всевозможным знаниям. В раннее Средневековье именно в ирландских монастырях концентрировалась грамотность, изучались языки, переводились книги, в частности, Священное Писание. И в христианстве у кельтов также сильно выражено мистическое направление. Многие черты раннего ирландско-британского христианства заимствованы с Востока: из Малой Азии, Сирии, Египта. Ирландские паломники постоянно совершали путешествия на Восток, в частности, в Иерусалим и Александрию. Этому своеобразному культу Востока могли способствовать и предания, отраженные в ряде саг, о выходе самого народа Ирландии из "Скифии" и длительном пребывании во время переселения в Египте. Подчеркнутая ориентация ирландского христианства на Восток часто побуждала западных авторов отождествлять их с византийскими греками, но, это была ориентация не на Византию, а на раннюю христианскую традицию.
В ирландско-британской церкви была иная субординация церковных должностей. Пресвитер-аббат - настоятель монастыря - стоял в ней выше епископа. Епископа мог посвятить лишь епископ или же настоятель монастыря. Монастыри были центрами религиозной жизни в Ирландии, кельтской Британии и Шотландии - дочерней области ирландской церкви.
Имущество в монастырях считалось общим и общими же были трапезы. Поскольку многие монастыри насчитывали по нескольку тысяч человек, делались обычно несколько трапез, вмещавших до 300 "мужей божьих" (так, переводилось с кельтского название ирландско-британских монахов "кульдеи"). Все монахи должны были трудиться, и им вменялось в обязанность помогать окрестному населению, живущим по соседству крестьянам. Именно это обстоятельство и обеспечивало успех миссионерской деятельности кельтских монахов в социальных низах общества.
И повсюду в зоне миссионерской деятельности ирландские монахи внедряли богослужение на родном языке, давая обычно и переводы необходимой богослужебной литературы. Есть сведения, что миссионеры располагали двумястами заранее подготовленными алфавитами, чтобы иметь возможность дать письменность бесписьменным народам.При сличении текстов Священного Писания обычно предпочтение отдавалось древнееврейскому и затем греческому языку. Что касается латинского языка - он не рассматривался как сакральный, священный.
Само кельтское монашество не было настолько отделено от мирян, как это было в Риме или на Востоке. Белое духовенство у кельтов обычно было семейным, должности пресвитеров и епископов передавались по наследству. Что касается монахов, то им, видимо, разрешалось брать с собой в монастырь и семью, но с требованием соблюдения разрыва брачных отношений между супругами. Кельтские монахи не отличались от мирян одеждой. Вход и выход из монастыря был свободным. Можно было уходить в монастырь на какой-то срок. В монастыре псалмы обычно пели под арфу . 
В спорах Рима и Константинополя ирландская церковь стояла ближе к последнему. В ней, как и в православии, считалось правомерным причастие мирян под двумя видами - хлебом и вином (в католичестве вино предназначается только для духовенства).
Как и Византия, ирландская кульдейская (читай братолюбная) церковь не знала чистилища. Позднее в споре о "филиокве" ирландцы также будут на стороне Константинополя. Церковную же иерархию кульдейская церковь не принимала в обоих вариантах.
Ирландские миссионеры в VI–VIII веках охватывали всю Западную и Центральную Европу. Они принесли христианство к жившим на побережье Северного моря фризам и саксам, велика была их роль в утверждении христианства у южногерманских племен алеманов и баваров. Сент-Галленский монастырь в Швейцарии у самых границ Италии останется форпостом кульдейского влияния вплоть до X века.
Франкские короли из славянской династии Меровингов (до середины VIII века) хотя и неизменно помогали Риму в борьбе с арианством, относились к ирландцам вполне терпимо и только
при династии узурпаторов франков Каролингах гонения на них резко усилятся, и ирландские монастыри один за другим переводятся на римский (обычно бенедектинский) устав.
Проникали ирландцы и в славянские земли, как к балтийским славянам, так и к дунайским. И, по мере вытеснения их из стран германо-романского мира, они стремились опереться на славянские общины.
А поскольку общинный характер первохристианства способствовал причудливым соединениям язычества и христианства, в этой ситуации паннонские и моравские славянские князья обратились в Константинополь к императору Михаилу и патриарху Фотию с просьбой прислать "учителей".

Миссия Кирилла и Мефодия к подунайским славянам составляет исключительно важный этап в становлении русскоправославного самосознания,
В Житии Мефодия приводится интересное пояснение причин приглашения учителей. "Случилось же в те дни, - говорится здесь, - что Ростислав, князь словенский, со Святополком послали из Моравии к цесарю Михаилу, говоря так: "Мы, божьей милостью, здоровы, и пришли к нам учителя многие христиане от влах и из грек, и из немец, и учат нас различно. А мы, словене, люди простые, и нет у нас такого, кто наставил бы нас истине и просветил разум". В ответ на это обращение, по Житию, император обратился к Константину Философу, убеждая его принять вместе с братом на себя эту миссию. Показателен его аргумент: "Вы ведь солуняне, а солуняне все чисто говорят по-словенски"".
Итак, на территории Моравии боролись, по меньшей мере, три разных направления христианства. Одно из них вполне ясно: это немецкое духовенство из Баварии, которое в данный момент более всего и не устраивало Ростислава.
Сложнее вопрос с "греками". "Греками" в данном случае не могли называться византийцы. Нелогично было бы в таком случае обращаться в Константинополь поскольку на земли Моравии Византия никак не могла претендовать (они не входили даже и в состав Римской империи).
Поэтому разуметься здесь должны скорее грекоправославные ирландские миссионеры. Это тем более вероятно, что в VIII веке они не просто соперничали с немцами, но и постоянно их оттесняли на второй план (если не далее).Заслуга крещения Каринтии (хорутане "Повести временных лет"), Нижней Паннонии и Моравии приписывается ирландцу Виргилию. Виргилий прибыл из Ирландии еще в первой половине VIII столетия. По рекомендации Пипина Короткого герцог Баварский Отилон пригласил его возглавить иерархию в Зальцбурге. В Зальцбурге с Виргилием оказались и многие другие ирландские миссионеры. Опорной базой миссионеров стал монастырь Св. Петра, настоятелем которого и стал Виргилий. Виргилий вообще не был епископом и управлял епархией, будучи настоятелем монастыря. В данном случае проявляется типично ирландская практика, которая автору "Обращение баварцев и хорутан" - своеобразного политического памфлета, написанного в 871 году зальцбургским монахом и направленного против Мефодия, жившему столетие спустя, была уже непонятна. Практика эта резко расходилась с римской и служит лишним доказательством того, что в VIII веке не Римская церковь, а ирландцы первенствовали в этом районе. Бавария в это время тяготилась господством франков и потому проявляла большую терпимость по отношению к неортодоксальным учениям, нежели это было у франков и герцог Баварский действительно поддерживал Виргилия против Бонифация.
Ко времени прибытия в Паннонию и Моравию Кирилла и Мефодия влияние Виргилия среди местного духовенства оставалось весьма значительным. Виргилий умер в 784 году, когда осуществлялось наступление франков на подунайские славянские и неславянские земли. В этих условиях нетрудно было найти и последователей, и распространителей учения, противостоящего римской ортодоксии, внедряемой силой оружия.

Таким образом, "греками" в послании моравского князя Ростислава, по всей вероятности, назывались именно ирландцы.
Должно заметить, что хотя о миссии Кирилла и Мефодия написано до четырех тысяч работ, о специфике их вероучения известно довольно мало. Причина заключается, как и во многих других случаях, во взгляде на вопрос либо с римской, либо с константинопольской точки зрения и стремлении низвести миссию к одному из этих центров.
Пожалуй, в одном только наблюдается известное единомыслие: славянские первоучителя больше ориентировались на раннее христианство, нежели византийские патриархи или римские папы.
Внешний отличительный их признак - почитание апостола Павла, наиболее последовательно отстаивавшего равноправие народов и демократические традиции, с его именем связывалась апостольская проповедь на землях римского Илюрика (Иллирии, территории, примыкающей к Адриатическому морю и включавшей столь привлекательные для русского летописца области Норика и Паннонии).
Для раннего христианства неприемлема была сама иерархия, как она складывалась в Риме и Константинополе. Идея единой неразделенной церкви, культивируемая в рамках кирилло-мефодиевской традиции, предполагает к тому же широкую веротерпимость, по крайней мере, к разным течениям внутри христианства. Из посланий Павла можно было извлечь, по существу, и терпимое отношение к язычеству. Веротерпимость же неизбежно должна была повести к "прорастанию" через кирилло-мефодиевскую традицию местных версий православия, поскольку Кирилл и Мефодий пришли в земли, ранее уже принявшие крещение.
Хотя Кирилл был лично знаком с Фотием, но византийские источники о миссии Кирилла и Мефодия вообще не упоминают. И это не потому, что Константинополю была безразлична деятельность своих миссионеров, а потому, что Кирилл имел собственный взгляд на христианское вероучение и явно не разделял схоластических и элитарных взглядов Фотия, в частности, на преимущество всего греческого перед негреческим.
В деятельности Фотия слишком явно просматривались имперские амбиции чисто светского толка и идее равенства народов такая позиция явно не отвечала.Кирилл же не просто воспринял формулу апостола Павла ("нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос"), а и усилил его дополнением о необходимости всем народам иметь своё письмо, дабы каждый народ мог приобщиться к высшим нравственным и культурным ценностям.Идея единой неразделенной церкви, культивировавшаяся в рамках кирилло-мефодиевской традиции, предполагает также широкую веротерпимость: ведь единство предполагалось за счет приобщения к вероучению, а не утверждения централизованной церковной иерархии. Не исключено, что на первых порах славянские просветители отдавали предпочтение ирландцам, как сторонникам богослужения на родном языке. К тому же ирландцы, видимо, уже имели славянские переводы хотя бы каких-то молитв. В конечном счете, сведения о деятельности Кирилла и Мефодия наиболее полно сохранились на территории Руси. Здесь найдены наиболее древние и первоначальные по редакции списки житий Кирилла и Мефодия, сказание Храбра о русских письменах.

По пути к своей пастве Мефодий был захвачен баварскими епископами и заключен в тюрьму. Именно тогда появилось упоминавшееся "Обращение", в котором прославлялась, однако деятельность не немецкого, а ирландского духовенства, на наследниками которого теперь баварские епископы себя безосновательно позиционировали Это не могло не вызвать отчуждения к ним у приверженцев Мефодия, поскольку католические ц теоретики и апологеты настаивали на "триязычии". Имелись в виду иврит, греческий и латинский языки. Им придавалось значение священных, так как именно на этих языках, по преданию, были сделаны надписи на кресте Господнем.В Германии вокруг этого вопроса шла борьба, и победила компромиссная точка зрения: предполагалось, что проповеди читаются на языке местного населения, а служба ведется на латыни. Такое разделение вытекало из посылки Августина о непереходимой грани между мирянами и духовенством, о владении духовенством такими секретами, которые недоступны простым смертным.Иоанн VIII хотя и добился освобождения Мефодия, но богослужение "на варварском, то есть славянском, языке" запретил.
Деятельность Кирилла и Мефодия поначалу предполагала перевод книг, которые позволили бы обеспечить богослужение на славянском языке. Адриан II вроде бы эти книги одобрил, одобрив, следовательно, саму эту идею. Сделано это было, конечно, лишь по политическим соображениям. Между тем Мефодий настойчиво переводит все необходимые для богослужения тексты. Им, в частности, была переведена большая часть Библии (перевод этот не сохранился), переводились проповеди "отцов церкви", сборники юридических наставлений, очевидно, для священников, не знавших латинского и греческого языков. Из последующих событий видно, что он продолжал вести службы на славянском языке и надеялся добиться восстановления некогда полученного от Адриана II разрешения.

Личность Сергия Радонежского совершенно уникальна по своим поистине вселенским масштабам. Не было в истории человека, который бы перевоспитал за свою жизнь целое поколение людей, вдохнул в них светлую веру, заставил их совсем по-другому смотреть на мир. За время жизни Сергия Радонежского поменялась политическая, культурная и даже экономическая структура Руси. Хотя формально этот монах был никем, не носил громких титулов, не был облечен властью.
Бежавший от мира отрок, решивший посвятить себя Богу, в конце концов он стал верховным авторитетом прежде всего для мирян, человеком, создавшим страну. В одном лице он выступал и как духовный пастырь для самых широких масс, и как непререкаемый церковный авторитет, и как почитаемый советник князей.
Он постиг монастырь, как сокровенную основу организации русской жизни, где главенствует симфония, где присутствует единение духовного и материального начала, при безусловном господстве духовного. Именно он осознал мирскую жизнь как осуществление духовного предназначения, сделал мирный и ратный труд святым делом. Основав Троице-Сергиеву Лавру, Сергий работал в ней и пасечником, и кузнецом, и скорняком, и водовозом.
В ходе кровавых, длящихся десятилетиями междоусобиц на Руси центрами спасения русской культуры и регулярного хозяйства стали монашеские обители. Именно там приобщались к Богу, достигали согласия с самим собой и с миром. Там никого не грабили, не обирали. Там шла культурная жизнь, развивались ремесла и технологии. Там люди обретали грамотность, получали врачебный уход, разрешали возникающие конфликты. Монастыри же обеспечивали и физическую и даже военную защиту.

Истинный биограф Сергея Радонежского, Епифаний Премудрый, самолично слышал последнее напутственное слово Сергия в монастыре. Епифаний и сформулировал, опираясь на его слова, основу учения святого Сергия.
Первый краеугольный камень в учении Сергия – это жизнь для “ПЛЪЗЫ”. Последние предсмертные слова Сергия Радонежского, обращенные к братьям, были о “ПЛЪЗЕ”. “ПЛЪЗА” в старорусском языке имело три основных значения – “польза”, “добро” и “благо”, как в материальном, так и в духовном измерениях.
Первое в его поучении “ПЛЪЗЕ” – это призыв к братьям жить в любви, сеять добро и нести благо.
Второй краеугольный камень – это понимание Сергием Радонежским личного созидательного труда как основы основ богоугодной жизни, как обязательного и естественного условия нравственного, духовного совершенствования, как своего рода действенной молитвы, обращенной к Всевышнему.
Третий краеугольный камень – это нестяжательство. Преподобного Сергия принципиально не заботило личное накопление материальных благ. Он сам не стяжал себе ни земли, ни имений, ни тленного богатства, ни злата да серебра, ни сокровищ, ни храмов светлых превысоких, ни сел красных, ни риз драгоценных. Он накопил в себе только сокровища духовные, очистил душу от всякого скверного и стал храмом Бога живого.
Сергий не оставил после себя никаких книг или записей. Учение его передавалось в общении, в изустной традиции. Уходя от Сергия, его ученики создавали монастыри по образу и подобию его Лавры. Когда Сергий начал свой подвиг, на Руси было около сорока монастырей. Когда же он ушел на небеса, насчитывалось уже сто девяносто обителей. Сергий и его братия неутомимо, самоотверженно плели сеть новой цивилизации, создавали из хаоса и запустения будущую Московскую Русь. Любимый ученик Сергия, Андроник, основал Андроников монастырь, в котором чернецом был русский национальный гений, Андрей Рублев. В Вологде, где основали Ферапонтов монастырь, творил Дионисий, самый светлый и радостный русский иконописец.
Конец XIV и XV век дали русской истории больше святых, чем любой другой. И самыми почитаемыми были Сергий, его ученики Кирилл, Савва и Зосима, чьи монастыри стали местами духовного и хозяйственного сосредоточения. Кирилл в 1397 году основал знаменитый монастырь на Белом озере. От Москвы до этого места было 300 миль. А в 1436 году эта граница отодвинулась еще на 300 миль к северу, где Савва и Зосима основали знаменитый Соловецкий монастырь. Не менее почитаемым святым стал Стефан Пермский, который, приняв христианство, обратил в Православие святые места Урала. Он включил в Русскую цивилизацию огромный сакральный край.
Так русские монастыри стали энергетической “кристаллической решеткой” формирования русского мира, структур его власти, экономики и общей жизни.

Александр пишет :
Преподобного Сергия принципиально не заботило личное накопление материальных благ.

Проекцией лучей Света .

Углубляясь в тему древнерусской версии Православия и в кирилло-мефодиевскую традицию, прихожу к выводу о том, что
- древнерусская церковь ориентировалась на раннехристианскую, что было общим и у моравов и у болгар и у готов.
- древнее русское православие не терпело строгой иерархии и склонялась к общинной форме организации жизни, центром которой стали культурно-вероучительные микрополисы-монастыри
- русское православие на своём подъёме терпимо относилось к другим национальным версиям христианства, вплоть до язычества, если это шло не во вред изначальной христианской традиции, где непоколебимым был авторитет ап. Павла.
- Древнерусская церковь была ориентирована не столько на апостола Андрея, сколько на св. мч. Климента, папу Римского. Так исторически сложилось, что христианизация Руси началась с Таманской, т.е. Херсонской Руси. Отсюда и её неприятие царьградской заносчивости и римокатолического новодела.
- ну и разумеется, это была славянская по своей письменности церковь, имеющая не только многотысячелетнюю фонетизированную азбуку, но и слоговую первописьменность, известную как руническая.
- наконец, первоцерковь русских христиан была с элементами славянского язычества, с радостной общей мистической ориентацией на Град Небесный в общем духе Сергия Радонежского.

Что-то подобное мне напомнило раннее ирландское христианство. Заглянул в сегодняшнее число - ба-а, а ведь Патрик на носу! Случайно?
В начале пятого века по Р. Х. отдаленная провинция Западной Римской империи Британия подвергалась набегам кельтов-гэлов (т.е. галлов-галатов) из соседней Ирландии.Гэлы грабили города, увозили предметы роскоши, украшения, угоняли рабов. Во время одного из таких нападений на казавшуюся им невероятно роскошной римскую виллу в плен был взят шестнадцатилетний мальчик, сын диакона и землевладельца Кальпорния. Подростка продали в рабство в далекий и дикий Коннахт на самом западе Ирландии. Там ,на самом краю земли, пас стада своего хозяина раб-британец с римским именем Патрик1, которое ирландцы переделали по-своему на Котриг.
Несколькими столетиями раньше — летом 82 г. правитель Римской провинции Британия Гней Юлий Агрикола стал собирать силы для покорения народа Ирландии, полагая, видимо, не без оснований, что завоевать эту страну можно при помощи одного-единственного легиона. Однако что-то помешало Агриколе осуществить свой поход, и кельтская страна осталась независимой. Римские легионеры так и не ступили на землю Ирландии. В Ирландии в первом тысячелетии по Р. Х. государства в современном значении еще не было.Красочное описание такого устройства дают древнейшие ирландские саги. Ирландское общество было значительно более архаичным, чем то, которое Цезарь пятью веками ранее застал в Галлии.Гэлы были разделены на кланы (туаха), другими словами, на племена, во главе которых стоял “король” (риг), по сути дела — вождь, который помимо того, что был светским правителем, считался и священной особой и был окружен многочисленными гейсами (табу).
Всего таких “королей” в сравнительно небольшой Ирландии насчитывалось около сотни, и число подданных каждого из них не могло превышать нескольких тысяч человек.
“Подкороли” самого низкого ранга платили дань королям семи провинций, а те в свою очередь — верховным королям, которых в V веке было два — один в Темре (Таре), другой в Кашеле.
Страна жила исключительно скотоводством с элементами земледелия. В Ирландии V века не было ни городов, ни крупных деревень. Даже известные нам по сагам “великие столицы” Темра, Эмайн-Маха или Круахан-Ай представляли собой лишь большие поместья, обнесенные земляными валами, внутри которых находилось по нескольку деревянных построек. Простолюдины, платившие дань королю-племенному вождю, селились хуторами.
Известно, что в первые века по Р. Х. в Ирландии существовали три специализированные группы ученых людей: маги и прорицатели — друиды, хранители традиционной истории и генеалогий — филиды и поэты-барды. Все они получали устное образование, которое длилось годы, а то и десятилетия.
В такую вот страну и попал юный Патрик из несравненно более цивилизованной римской Британии. Судьба занесла его далеко на запад, где он шесть лет пас стада некоего Милукка, который, разумеется, и не подозревал, что его имя сохранится в веках благодаря его же пастуху.
По прошествии шести лет Патрик, воспитанный отцом в христианской вере, продолжал молиться, живя среди язычников, и наконец услышал глас свыше, призвавший его бежать из рабства. Патрик подчинился и скоро переправился в Галлию на торговом корабле, везущем волкодавов. Ирландских волкодавов упоминают некоторые римские авторы и эта порода собак существует и высоко ценится и в наше время.
Патрик прибыл на континент в очень тяжелое время. В новогоднюю ночь 406 г. вандалы, аланы и свевы перешли Рейн, после чего захватили Галлию вплоть до Пиренеев. Не удивительно, что Патрик впоследствии описывал Галлию как пустынное пепелище, где он и его спутники едва могли найти себе пропитание.Расставшись со своими спутниками, Патрик, ведомый свыше, отправился на юг и несколько лет провел на острове Лерин близ Канн, в монастыре, основанном св. Гоноратом, где проникся идеей достижения духовного совершенства через уединенное служение Господу.
Когда через несколько лет Патрик вернулся домой в Британию, ему было дано еще одно знамение. Патрику приснился муж, призвавший его идти крестить народ Ирландии. Для этого Патрик вернулся в Галлию и стал готовиться к своей будущей миссии. В Ауксере епископ Аматор посвятил его в сан диакона. Миссия Патрика по преданию началась в 432 г., когда он свалил идола в Кром-Круах и сжег книгу друидов в Темре.
Св. Патрик оставил важный документ, — написанную на незамысловатой латыни “Исповедь”, которая не только рассказывает о его жизни, но и дает представление о характере.На протяжении следующих шестидесяти лет св. Патрик обращал жителей острова в христианство. Патрику удалось не только сделать Ирландию христианской страной, но и создать местную ирландскую Церковь — он не только крестил, но и рукополагал в сан священников.Посвящение в сан зачастую проходило так: св. Патрик учил вновь обращенного читать, выстригал ему тонзуру и по возможности снабжал его необходимыми книгами — “азбукой веры” с изложением основ христианского вероучения, которое чаще всего переписывал для него собственноручно. Новоиспеченный священник получал также Псалтирь, Евангелие и “Liber Ordinis” (Требник), если таковые имелись в наличии, что происходило далеко не всегда.
Со св. Патриком шли его последователи — с ним были советник-епископ, помощник-священник, певец псалмов, судья, были также кузнецы, ремесленники, вышивальщицы, — эти люди изготавливали предметы, необходимые для богослужения.
Христианизация Ирландии проходила практически бескровно — в этой стране не появилось ни одного святого мученика, культ мученичества в ирландской Церкви так и не развился.Миссия св. Патрика проходила весьма успешно, и хотя не все принимали христианство (так, среди прочих предпочел остаться язычником верховный король Темры Лойгарь), Патрик пишет о “бесчисленном количестве” обратившихся. И, что важно, многие мелкие короли, став христианами, выделяли в своих владениях земли под строительство церквей.
Св. Патрик, по-видимому, был гениальным организатором, умел убеждать, доказывал свою правоту собственным же примером. Он представляется человеком дела, энергичным, умелым, но далеко не книжником, не ученым. Судя по тексту “Исповеди”, его латынь оставляла желать лучшего, хотя многие его земляки-британцы владели этим языком превосходно — так, например, очень образованным человеком и блестящим знатоком латыни был Пелагий Британский, современник св. Патрика.
Св. Патрик, будучи человеком не очень образованным, разумеется, прекрасно понимал необходимость более серьезного обучения, чем то, какое он мог дать сам. Потому около 450 г. он основал в Арме первую в Ирландии христианскую школу, родоначальницу целой цепи школ, прославивших позднее эту страну по всей Европе. Через два века сюда будут съезжаться сотнями ученики из Европы.
Церкви эти с самого начала не походили на привычные европейские храмы. Чаще всего они выглядели так: внутри круглого земляного вала стояло несколько построек — жилой дом для священнослужителей, храм или часовня, где проходили богослужения а также кухня, являвшаяся одновременно трапезной. Таким центром управлял епископ, а потому церкви получили название civitates “города”.
Св. Патрик основывал и монастыри, однако в стране, где все селились обособленно хуторами, церковные общины с самого начала были организованы скорее как монастырские; отдельные поселения, где жили священно- и церковнослужители с епископом во главе.
Составленный в VIII в. первый из дошедших до нас список ирландских святых содержит уже триста пятьдесят имен — главным образом основателей церквей, епископов, людей, прославившихся христианскими подвигами. Святой Патрик, просветитель Ирландии, стал ее общепризнанным и официальным небесным покровителем. День поминовения св. Патрика — 17 марта — национальный праздник Ирландии.
Если V в. — это эпоха обращения язычников в христианство и строительства первых церквей, то VI в. — век основания и упрочения монастырей и христианских школ. Так что к
VII в. церковь в Ирландии стала являть собой нечто очень своеобразное, особенное, не похожее на церкви на материке.
Во-первых, ирландская церковь была совершенно по-другому организована. Христианская церковь в Европе имела четкую структуру, ориентированную на города — в крупных центрах имелись епископы, назначаемые папой, которые руководили епархиями. В Ирландии, где не было никаких городов, где в сущности еще не было той иерархии общества, какая уже сложилась в Европе, эта система не могла утвердиться. Здесь еще со времен св. Патрика начала стихийно складываться совершенно иная, более свободная организация церкви. Средоточием местной церковной власти стал монастырь, который являлся патроном местных церквей, и настоятель фактически выполнял роль епископа европейской церкви. Епископы в Ирландии также были, но они подчинялись настоятелю местного монастыря. Сами монастыри были лишены и внешнего единообразия — все были построены совершенно по-разному, состояли из хаотично разбросанных построек.
И, что главное в монастырском устройстве, — монастырь в Ирландии действительно становился семьей для монахов. Ведь люди приходили в монастыри из родового общества (клановая система фактически просуществовала в Ирландии до середины XVII в.). Монастырь становился для человека заменой его клана (рода); монах добровольно отказывался от своих родовых связей, и монастырская община становилась его новым “кланом”. Можно без преувеличения сказать, что к концу
VI в. ирландская церковь стала церковью монастырей.
После того, как ирландец св. Эдна, вернувшись из Италии, основал монастырь на диких Аранских островах на крайнем западе Ирландии, началось быстрое изменение характера ирландской церкви.Ирландские монахи в поисках божественного откровения уходили в дебри, уплывали на самые дикие острова. За основу поведения бралось подражание жизни Христа и ветхозаветных пророков в сочетании с аскетизмом св. Павла. Группы монахов садились в утлые лодки и отдавались воле морских волн, не имея “ни весла, ни ветрил”, как это сделали ирландские монахи, прибывшие таким способом в Корнуэл. Так они основали поселения на Гебридских, Оркнейских и Шетлендских островах. Когда в 874 г. викинги достигли неприветливых берегов Исландии, они к своему изумлению нашли там население — ирландских монахов, поспешивших покинуть и этот остров, когда туда стали переселяться язычники.Ирландцы — консервативный народ, они не отвергают старого, и оно легко переплетается с новым, подчас без видимости радикальных перемен. Отвергнув язычество, ирландцы сохранили друидическое почитание деревьев и прежде всего дуба; недаром многие первые церкви строились под сенью древних дубов. Св. Коломб в поисках места для организации монастыря и школы остановился на прекрасной дубовой роще. Так была основана знаменитая школа Дерри. Св. Коломбу тогда было всего двадцать пять лет. После этого он еще семнадцать лет проработал в Ирландии, где основал знаменитые школы в Дарроу и Келлсе. Это был человек не только поразительных знаний, физических и моральных сил, но и талантливый поэт. В 593 г. он вместе с двенадцатью последователями направился на остров Иона, лежащий к западу от Шотландии, где основал монастырь и начал работу по христианизации пиктов — доиндоевропейского населения севера Британских островов.
Ирландцы не ограничивали свою миссионерскую деятельность только Британскими островами, они уходили далеко на континент. За три века, в течение которых они продолжали свою деятельность, ирландские миссионеры основывали монастыри во Франции, Швейцарии, Германии, Австрии и даже в Италии.
Монастыри в Ирландии стали центрами, более всего напоминавшими по своим функциям европейские города. Они сами обеспечивали себя, и не только продовольствием. Монастыри были центрами учености и знания — здесь переписывались книги, здесь же создавалась необходимая для богослужения утварь, одеяния, украшения. В монастырях помимо собственно монахов — ученых и молитвенников, жили ремесленники, так что монастыри становились одновременно центрами ремесла и торговли. Основанный св. Бригиттой монастырь в Кильдаре превратился со временем в ремесленный центр, где изготавливали церковную утварь: чаши, колокола, дискосы, раки, — настоящие произведения искусства. А многие переписанные здесь книги, в тяжелых переплетах из кожи, украшенные драгоценными камнями и металлами, такие как “Книга Келлс” и “Книга Дарроу”, были уникальными произведениями церковного искусства.
В VII в. в знаменитой школе Армы собиралось так много учеников из соседней Англии, что город был разделен на три района, один из которых так и назывался “Английская часть”.
Процветало и изучение литературы. Читали в основном христианских авторов, но помимо этого и римских.Так, св. Колумбан, покинувший Ирландию в достаточно пожилом возрасте, судя по его собственным творениям, был знаком с произведениями Вергилия, Горация, Овидия и Ювенала, Евсевия, бл. Иеронима, Гильдаса, св. Фортуната5, свт. Григория Великого и многих других авторов. Сам св. Колумбан виртуозно владел латинским языком как в прозе, так и в поэзии. Конечно, это был необыкновенно талантливый человек, но образование он получил в ирландских монастырских школах VI в.
Ирландские монахи не ограничивались изучением латинских текстов; они первыми в Европе обратились к художественным произведениям на родном языке. Именно они записали саги, жившие в древней устной традиции. Производилось некоторое цензурирование и изменения текста, но в целом уважение к древней литературной традиции и любовь к родному языку взяли верх над осуждением. Собственно, монахи были сами би-культурными, принадлежа отчасти к древней поэтической традиции. Именно благодаря этому они смогли создать такие поэтические шедевры, которые были просто немыслимы в современной им Европе.
Ничего подобного нельзя даже представить себе в ранней средневековой литературе Европы! И прежде всего потому, что Ирландия была единственной страной, где существовала литература на родном языке, а не на латыни. В Европе “варварские” языки практически оставались бесписьменными до XII в., а то и позже: Данте на рубеже XIII и XIV столетий еще был вынужден отстаивать право писать не на латыни, а по-итальянски.
Ирландцы же, не утратив связь с устной литературной традицией, обогатили ее с принятием христианства.При св. Патрике и сразу после него ирландская Церковь считала себя подчиненной Римскому папе, но в действительности в первые века ее существования связь с Римом была очень слабой, что и понятно: именно в тот период, когда св. Патрик осуществлял свою миссию, в Европе происходили очень серьезные события — рухнула Западная Римская империя. На время Ирландия и ирландская Церковь оказались совершенно отрезанными от Рима.Так что в то время как в Риме изменили систему вычисления Пасхи и переходящих праздников, Ирландия продолжала праздновать Пасху по-старому. Север Ирландии продолжал придерживаться старой системы, тем самым заявляя о своей полной независимости от Рима.Только к 704 г. постепенно все ирландские монастыри перешли на новый способ исчисления Пасхи. Но и после этого ирландская Церковь оставалась фактически независимой от Рима до XII столетия (например, епископов и архиепископов ирландцы назначали сами).